X - Муза в метель

Граф Равицин организовывал торжественный вечер по случаю помолвки своего сына. Событие это для их семьи, без преувеличения, было торжественным, по своей значимости превосходило сам Восход, по той простой причине, что супругой его становилась никто иная, как Александра Кореневская. Внучкой она приходилась той самой Адельгейде Кореневской, вдове некогда богатейшего герцога. И Равицины в этом случае, пускай, как и уже в третьем колене дворяне, но все же выходцы из крестьян, обретали с этого брака всё.

Одна лишь Александра имела в своем распоряжении четыре загородных особняка и две квартиры в Михайльграде, что уже превосходило достаток целого графского рода, так ко всему прочему, фамилия их, сама собой по итогам этого бала могла навлечь на себя или необычайную славу и уважение, как к родственникам такого знатного рода как Кореневские, или несмываемый позор, как нищая семья, что не может ничего, кроме как ползать в ногах у своих спонсоров.

Зная какая интрига может развиться во время светского вечера, а поверх всего прочего, желая провести время с Анной, вернуть отношения с ней, я не мог пропустить это мероприятие. В какой-то мере на мое удивление, женушка приняла моё приглашение на бал.

Вечер тех же суток я проводил в необычайно, скорее даже чрезвычайно хорошем настроении. Завалившись на просторную, мягкую кровать, я, легким взмахом руки, разжег свечи в канделябре, что висел на простенке в нескольких метрах от кровати. Желтый свет воцарился в помещении, поглощая, скрывая за собой холодное небесное мерцание.

Я установил чернильницу на небольшую прикроватную тумбочку, перенес её дрожащими от волнения руками. Взяв стопку бумаг и перо, я завалился на кровать, заплыл в мягкий матрас, набитый хлопком. Сразу же, положив немного помятый от нервных, прерывистых движений, лист на колено, измочив перо в чернилах, я принялся писать, создавать наброски для небольшого стишка. Стих оный вожделел посвятить Анне, дабы привлечь её внимание, порадовать.

Спустя несколько попыток, выброшенных в окно смятых листов, кривеньким почерком мне удалось, создать то, что я так алкал. Результат был весьма недурным, или я так считал. Это было в диковинку. Если заводить разговор про картины, то я и раньше я мог посчитать некоторые свои работы если не достойными, то неплохими, за редким исключением даже хорошими. А вот стихи давались мне всегда тяжело. Вечно чего-то не хватало в них, хотя казалось бы, рифмы были, были хорошими и не очевидными, а стихотворный размер я подбирал легко, быстро и правильно. И только сейчас, по прошествии долгого времени понимаю, что не доставало в этих текстах эмоции, той любви, которая вернулась ко мне в тот день.

Следующим же утром, позавтракав и собравшись, мы готовились к отъезду. Анна предстала предо мной в пышном сиреневом платье, подол которого двум слугам повелось приподнимать, зане он мог испачкаться о землю. Её плечи были почти оголены, а ладони, и почти все предплечье в целом, закрывали темно сиреневые перчатки. Такого же цвета было и её жабо, воздушное и объемное, словно только что взбитое. Она была похожа на морской закат, который видеть мне доводилось лишь на картинах, в тот час, когда Солнце уже соприкасается с горизонтом, но не заходит за него. Тогда же оно обретает красный оттенок, прячется за тучами, меняя их цвет на лиловый, местами пурпурный.

Взяв жену под руку, я проводил её до кареты. Протянув ей ладонь, я помог Анне встать на подножку, слегка придерживая подол её платья. Сев напротив, я словил еще одну возможность полюбоваться её красотой, а затем отдал приказ карете двигаться вперёд, чувствуя, как внутри заскрежетали колёса, а за окнами поплыли редкие огни ночного пригорода, теряясь в густой тьме.

Графья, сказать мягче никак, были шокированы нашим приездом, а вместе с ними и простые гости. Чего таить, ведь приглашения нашей семье высылались без какой-либо надежды, даже малейшей, на наш приезд, во многом из простого приличия. Ведь как можно не позвать на свой бал один из наиболее уважаемых родов империи, когда вы, сударь, живёте буквально по соседству?

Торжественный вечер в особняке графа Равицина обрушился на ночное общество, как яркий салют среди мрака, заполнив залы блеском свечей и шелестом шелков. И чем-то особенным он выделялся на фоне всех прочих балов, на которых мне, за свою долгую жизнь довелось побывать. Уж точно бал оный нельзя было назвать роскошнейшим, самым дорогим, а гости здешние, да, впрочем, как и хозяева, особым достатком и авторитетом не могли похвастаться. Сборище низших аристократов, готовых несколько месяцев питаться одним лишь хлебом, в воде размоченным и посоленным так скупо, бережливо, вот как их бы описал. Я и не ожидал увидеть здесь кого-то состоявшегося, уважаемого, статного, но был частично разочарован, никто из рода Кореневских, за исключением самой Александры, даже не удосужился прийти.

Сама же Александра выглядела слегка подавленной, но только в тех ситуациях, когда в запутанных перипетиях культурного вечера, не могла, по разным причинам, быть рядом со своим без пяти минут супругом. В целом сложилось впечатление, что она была против застолья, или, как минимум, представляла себе другую компанию собеседников. Эта шобла на фоне возвышенной девушки казалась еще более унылой и бестактной. В этом мы с госпожой Кореневской были в чем-то схожи. Вот только что я, что Анна, внушали некое чувство, являющееся симбиозом уважения, ужаса и желания угодить, подмазаться. Александра же, увы, подвергалась лишь попыткам услужить, обольстить, лишь из-за статуса, с целями не иначе как корыстными, не более, не менее.

Зал, где и происходило торжество, вполне соответствовал духу всего мероприятия — умеренное убранство, рассчитанное на произведение впечатления скорее простотой, чем шиком. Или же, был настолько скромен и непривычен для искушенного взгляда, что я так подумал, пытаясь оправдать графа. Потолок украшали лепные орнаменты, но они были не изысканны, а скорее упрощены, словно им недоставало умелой руки мастера. По стенам располагались высокие зеркала в рамках, покрытых тонким слоем позолоты, уже заметно потемневшей от времени. Свет свечей в массивных бронзовых канделябрах отражался в этих зеркалах, добавляя в атмосферу что-то чуть призрачное, недоброе. Под ногами изредка скрипели половицы — старый паркет, местами потемневший от времени, был покрыт узорчатыми коврами, утратившими былую яркость.

Вдоль стен тянулись простенькие диваны и кресла с вытертой обивкой, на которых толпились гости, занятые тихими разговорами. В центре зала стоял круглый стол, накрытый тонкой льняной скатертью, украшенной вышивкой. На нем разместили скромное угощение: немного фруктов, сыров, пара бутылок вина. Стол был скорее символическим жестом, нежели призывом к роскошному застолью. В этом зале, как и во всей усадьбе графа Равицина, ощущалась некоторая обреченность, скрытая под покровом претензий на благородство. Здание словно стремилось казаться больше, чем оно есть, но постоянно выдавало свои пределы.

Вопреки всей обстановке, что все-таки была скорее гнетущей, мы чудесно проводили время, скорее даже коротали его за беседами полушепотом. Невидимая вуаль спокойствия и комфорта разрушалась, стоило некому смелому дворянину предпринять попытку завязать со мной диалог. Отбивался от таких нападений я быстро, не думая о чувствах собеседника. Мы с моей душой, как я тогда посмел назвать Анну, предпочитали компанию из двоих человек с четко обозначенным составом посиделкам с прочей аристократией.

Нареченный Равицин, с вычурным, словно на зло, двойным именем Феодосий-Евстафий, к моему удивлению, выдался не дурным парнем. Свою суженую он действительно любил, а главное уважал, при этом осознавал всю разницу в статусе и важность этого брака и то, какое внимание к нему окажут родные. Александру он, даже в рамках этого мероприятия, старался не оставить одну, защитить и сделать все, что бы она не ощущала дискомфорт в этой атмосфере.

Бал завершился, окутанный шепотом одобрения и общей удовлетворенности. Гости расходились с легкой усталостью, но с тем выражением на лицах, которое свидетельствовало о приятно проведенном вечере. Тихий шелест платьев, смех вполголоса, звяканье пустых бокалов — всё слилось в мелодию благопристойного торжества. Даже те, кто прежде с неохотой соглашался прийти, покидали зал с ощущением, что вечер удался: атмосфера, пусть и скромная, располагала к легкому общению, а хозяева, несмотря на ограниченность средств, сумели сохранить лицо, продемонстрировав достойное гостеприимство.

И подумать тогда не мог, что вскоре мне предстоит побывать на еще одном торжественном балу по случаю дворянской свадьбы. И так, одним спокойным днём, пребывали мы с Анной в гостиной. Я сидел на небольшом твердом диванчике, обтянутом кожей, что стоял рядом с камином, нежно трескающим своими угольками. Закинув ногу на ногу, в одной руке держал бокал терпкого вина, а в другой небольшую книжечку, бульварный романчик про двух влюбленных - девушку из Льюма, и юнца из Даякса. Выпущен он был, считай, на днях, но уже был далеко не первым в своем роде. Истории подобного паттерна появились, не соврать бы, да через неделю после Рокового Восхода, как тот день обозвали. Признаюсь, было даже слегка стыдно просить слуг купить такое чтиво, не по статусу мне.

Рядом же, сложив на колени букет красных и фиолетовых роз, обвернутых в атлас, сидела Анна. Расслабившись, она, со мной на пару, из одного бокала, потягивала вино, и, уложив голову на плечо, глядела в текст книги. Иногда прикрывала глаза, вслушиваясь в мое, со скорбью признаю, немного монотонное чтение, осуществляемое уставшим, томным голосом.

В комнату быстрым, подумайте себе, эмоциональным шагом вошел Константин. Анна тут же отпрянула, выпрямилась и немного отпрыгнула от меня. То ли она и до тех пор не считала меня своим мужем, то ли принимала постыдность таких нежностей как общепринятую аксиому. Сын завел руки на спину, словно держал что-то там, был взволнован, не иначе как актёр перед своим первым выходом на сцену.

— Батюшка; матушка... — обратился он к нам, замявшись сглотнул слюну и попробовал еще раз, — папенька, маменька, пришел к вам с новостью.

— Слушаем тебя. Сынок! — я снял монокль, оторвался от книги, а интонацией подчеркнул забавность приветствия Константина.

— Меня приняли на обучение в Столичную Академию Военного Дела, — из-за спины он вытащил лист с кучей текста и большой красной печатью в левом верхнем углу и застыл, ожидая нашей реакции.

Я подскочил с дивана, подбежал к Константину и, приподняв низ листа, быстрым взглядом пробежался по документу. Получив эту новость, я был взволнован не меньше самого Константина, ведь однажды, в свои юные годы, при учете всего желания, навыков, наставлений отца и почетного происхождения, не смог поступить в САВД. При виде этого красного штампа, с изысканным гербом академии – короной, расположенной над скрещенными саблей и пикой, во мне заиграли старые, давно забытые чувства. Почти уже древняя горечь, слезы и опустошение, что я испытал от такой же печати на письме с отказом в моем поступлении, переплелись с совершенно новыми радостью и гордостью за Константина.

В восторге, ликующе, я обнял его за плечо, а затем, встав на носки дабы дотянуться, со всей душой поцеловал сына в лоб. Он уж точно не ожидал такого радушия, сперва даже попытался откинуть меня от удивления. Но после, немного смутившись, стоял, словно на построении, и не мог подобрать слов. Анна в этот момент тоже спохватилась со стула и начала элегантно аплодировать, легонько смеясь.

Константин был счастлив, разумеется, не меньше моего, но по причинам скорее противоположным, чем схожим. Уж давно он хотел вырваться из особняка в свободное плаванье, лет с шестнадцати. И ведь ему это сперва удалось, ровно до тех пор, пока он не явился в сопровождении Кореневской в день, когда его собирались обручить с императорской дочкой. Теперича, сын мой вновь желал почувствовать свободу. Методы его изменились, Константин понял, что идти против моей воли – сомнительная затея, решил действовать покладисто, послушно, но в своих интересах. Учеба стала прекрасным для того поводом. Перебраться в Роскану – возможность, что выпадает лишь раз в жизни, да и то не каждому. Константин прекрасно знал что я не буду этому перечить, а наоборот – поспособствую: придержу для него двери в новый мир, мир свободы и собственного выбора. Так и стало. Но пред тем мне нужно было завершить свою последнюю миссию, как властного отца.

Минула неделя. Находились мы, значиться, вёрст за двадцать от Новоярска, не более того, в особняке Вороновых, что на краю самом большой степи, рядом со скромной деревушкой да небольшим лесом. Воздух был тогда очень сухим, на ночном небе тускло блестел Аврелиан. По соседству с опушкой разместились наименьшим счетом четыре десятка лошадей разных мастей, но все как один отобранные, выносливые, гожие, и более – двадцать четыре человека прислуги. Приближалось начало псовой охоты, подготовленной мною для почетных гостей, наипаче для императора и его дочери.

Вся аристократия, что помимо двух выше названных персон, а так же меня и моего сына, насчитывала собой семерых человек. Все дворяне, исключая меня, уже сели по коням. Его же княжеское величие, собственной персоной, присутствием одним лишь своим, проконтролировал работу прислуги и тут же ускакал к остальным аристократам, окруженным несколькими сворами подготовленных борзых собак.

— Господа! — громогласно обратился я, — гончих уже пустили по следу, скорейшим образом, в пределах нескольких минут, стоит ожидать, что они выгонят к нам зверя.

— За удачную охоту! — один из господ взял с подноса приставленного слуги рюмку водки и поднял её над головой.

— За охоту! — пронеслось среди прочих дворян, включая меня. Выпив по стопке, мы слегка согрелись и были готовы к началу охоты.

Немного в стороне от нашей группы стояли, вернее сидели в седлах, Константин и Елизавета, в пол тона говоря о чем-то, улыбаясь. Её светлые волосы, довольно короткие как для девушки, спадали на плечи мягкими волнами, прикрывая собой дорогой одеяние: темно-коричневый наряд с золотыми элементами, украшенный узорами. Поверх был накинут длинный белый плащ с меховой отделкой по плечам, придающий образу аристократическую утончённость. Легкая улыбка и уверенная поза создавали впечатление человека, знающего себе цену и привыкшего к вниманию. Стоило лишь на мгновение глянуть в их сторону, как Константин уловил мой взор и, почти сразу же, бросив в Елизавету пару быстрых, прощальных реплик, развернул лошадь, двинул ко мне, оставив девушку наедине.

— Завалящий из тебя кавалер, весь в отца, — иронично заговорил я. Ответа не последовало, его заменил слегка пренебрежительный, смущенный взгляд, — что скажешь про Елизавету? Спелись?

— Спелись, увы, отец, лишь в том, что понимаем, что не споемся с Лизонькой. Трагедией не стало ни для меня, ни для нее. Раз уж помолвлены, будь ваша воля, воля императора и воля божья, уживемся.

— Не даром ли ты хулишь ваши отношения? Смотритесь вместе весьма органично, хоть и совсем не похожи, как Солнце и Луна.

— В моих жилах течет кровь не только дворян и полководцев, а еще и писателей? В нашем случае, отец, такие аллегории, боюсь, неуместны, — он сказал прямо, не потому что хотел свое неуважение проявить, иль нагрубить, а зане печалило его это и сравнения такие доставляли боль.

В тот же момент большая группа гончих выгнала добычу из леса. Добычей оной, жертвою во имя развлечения и чревоугодия, выявился вепрь. Довольно крупный кабан был, не самый большой, разумеется, из тех, что мне довелось повидать, но достойный. Сильный, мускулистый, выносливый зверь, с толстой массивной шеей, весьма щетинистый и грозный. На вид уже был совсем не молодой, из-под бурых усов, или, ежели научнее, вибриссов, торчали угрожающие клыки, а морда у зверя была такая, что казалось он вечно хмуриться.

Он уже был весьма уставшим, а ко всему прочему и раненым, чуть выше колена. Кровью истекал не обильно, хотя порой она брызгала из открытой раны, доставляя животную ужасную боль, окропляя траву и оставляя кровавый след судьбоносной погони. Выбегая на опушку, вепрь немного сбавил скорость, развернувшись врезался в одного из догоняющих гончих псов, оставив того лежать под деревом. Затем колебался между страхом, желанием продолжить свой побег, трусостью, зверю обычному не присущей, и своей первородной гордостью. Такой гордостью, что не каждому человеку, а тем уж очевидно, кабану не каждому подвластной, но весьма благородной, далеко не греховной, тщеславной, только если местами.

И, пребывая в раздумьях, сам того не заметил, как нашел себя в окруженьи несметного полчища борзых собак, на служеньи у господ. В тот же час, поддавшись слабой эмоции, рванул в сторону, в сторону степи, туда, где было не так безопасно, но главное, не так как прежде. Ведь не желал еще раз переживать ту погоню в лесу, от которой, в силу своих габаритов, не мог ни оторваться, ни укрыться, из-за изливающих аромат ран, и бой дать не вожделел, а виной всему – внутренняя неуверенность, не иначе. Императорская свора в момент погнала вепря в степь. Не меньшей мерой как девять собак с красными, шипастыми ошейниками, обученные суки были, здоровые и покорные, вывели кабана дальше в степь. Они гнали его, выбивали из сил, держась на расстоянии в несколько метров.

Я, отец, алчущий славы своему сыну, желающий выставить его в хорошем свете перед императором, дочерью его, и прочими дворянами, куда уж без них, не мог не дать Константину шанс проявить себя. Удерживая свою свору рядом, я пронесся перед мордой у гонящей зверя шайки псов императора, замедлив, фактически прервав её движение. Жест этот и по сей день считаю до ужаса гнусным, неприличным и бескультурным, по отношению к императору, да и к остальным присутствующим. Совсем неправильный поступок, рушащий все веселье, эту атмосферу, полную храбрости, гордости за себя и желания одолеть столь мощного и опасного как вепрь. Но и не совершить его было бы тем еще скотством, по отношению не только к Константину, и даже не просто к роду Вороновых, нет-нет! Вопиющим скотством и гадостью стало бы в отношении самого себя!

И жест мой, благой по мотивам, гнилой по обертке, позволил приубавить лидерство Александра, как самого опытного в таком виде развлечений, так и самого взрослого среди собравшихся. Новыми же фаворитами стали Константин и Елизавета, – две молодых души, вырывающиеся вперед своими новыми методами и нестандартными, нетрадиционными тактиками и свежим разумом, который еще не успел быть раздавленным грузом прочтенных вдоль и поперек библиотек, и не скукожился от пережитого опыта. Лавровый венок, казалось, уже был в руках моего сына. Свора черных, как наши с ним шевелюры, с небольшими, но звонкими колокольчиками на ошейниках, собак постепенно, почти незаметно, но стабильно и стремительно уходила в авангард. Псы Елизаветы были хороши, когда вопрос лежал о генетике, но, я даже без монокля видел, насколько мало их тренировали. Животные готовы к такому забегу небыли, и, несмотря на хорошую родословную, дрессировку и условия проживания, к тому моменту изнемогали, высунув языки, почти задыхались.

Ни у кого в мыслях не было осудить Елизавету, коли проиграла бы она. Наоборот, результат, как для женщины, явно не увлекающейся псовой охотой, был потрясающим. Да и собрались аристократы не за тем, что насмехаться друг над другом или шепотом отпускать нелестные словечки, а дабы хорошо провести время, плечом к плечу загонять жертву. Все бы ограничились простым поздравлением под радостные восклицания имени победившего, а я, как организатор сия мероприятия, тем же вечером поднял бы за него тост. Однако мановение Константина в той ситуации не осталось незамеченным, по крайней мере узким кругом людей.

Осознав, что он находится в шаге от безоговорочного отрыва, мой сын перекинулся взглядами с Елизаветой. Затем, почти незаметно улыбнувшись, так, что заметили лишь она и я, ведь все мое внимание тогда было приковано именно к Константину, свистнул. Свист этот дал команду своре сбавить ход, вернуться к хозяину. Парой минут спустя он сделает вид, будто заметил, как одной из собак стало совсем дурно, и на тем решил прекратить погоню. На деле весь этот спектакль горе-актера был устроен, зане Константин намеревался отдать титул победителя девушке.

Свора борзых загнала кабана. Его дыхание было сбито, ноги устали, немного дрожали, почти не поддавались контролю. Затормозив, он развернулся, показал свой оскал, но в тот же момент бренным грузом упал на траву. Силы покидали зверя, к тому моменту он переосмыслил свои действия, понял, что сделал не верный выбор, вновь был готов сражаться морально уж точно, но никаким образом не физически. Он издал последний то ли рык, то ли вовсе хрюк, и закрыл глаза.

Охота постепенно, никуда не спеша, перешла в торжественное гулянье узким кругом дворян. Жест Константина не остался незамеченным, по крайней мере самой Елизаветой. Стоило лишь только общему вниманью сойти с её персоны, как она, по собственной инициативе, даже слегка нахально, как показалось мне со стороны, завязала диалог с моим сыном. Содержание оного, мне, увы, услышать не довелось.

— Воркуют голубки, а тебя, я так думаю, или наслаждение с гордостью убаюкивает, или зависть да ностальгия душат, — император подкрался ко мне незаметно, поставил бокал вина на стол и, поправляя меховой воротник, заговорил.

— Радуюсь я, ваше величество, радуюсь непомерно, — я не сводил взгляда с молодых. По крайней мере до тех пор, пока не начинал переживать, что мой пристальный взор могут заметить они сами.

— И по стечению обстоятельств, иль по договоренности предварительной все сложилось так, как сложилось?

— Вы про скачки? — я получил молчаливый, кивающий ответ, — не то и не другое, ваше величество, — с язвительной улыбкой тогда посмотрел в глаза Александра

— Будь так, — он воспринял это скорее с юмором, чем с обидой, — так и чего же ты добивался своими деяниями?

— Видите ли, — я облокотился на стол, положил голову на руку и слегка задумался, как сформировать предложение, — Константин поступил в Академию Военного Дела, не абы какую, а Столичную!

Александр немного даже дрогнул от удивления, от сына моего он уж точно не ожидал таких успехов, и необычайного рвения, без которого путь в САВД заказан. Кольми паче сложилось у него впечатление о Константине весьма печальное, после того визита в Френр, хотя и говорить, что это незаслужено я не стану,

— Из-за, или, вернее сказать благодаря, обучению скором времени он перебирается в Роскану. И в силу этого мне хотелось бы наконец свести наших детей не только юридически, а еще и духовно.

— Мы ведь отказались от этой идеи еще в том, а так-то считай в позапрошлом году, я не прав? Или, Филипп, хочешь что бы они все-таки понравились друг другу? Свадьбу сыграть?

— Угу. Мой сынок изменился за эти полтора года, и теперича... Теперича я верю что он может стать достойным мужем для твоей дочери не только ибо их заставили, а поскольку они сами того захотели. Что думаете?

— Если судить с такой стороны, — император убрал волосы с физиономии, чтоб думать не мешали, — то да, в грязь лицом, по крайней мере в моей перспективе, с того момента он более и не бил. Траур в семье Вороновых уже прошел, а война на юге подошла к своему завершению. Если и проводить свадьбу, то когда если не сейчас? — он остановился, предполагая, я что-то отвечу, а после небольшого неловкого молчания продолжил, — ежи ли тебе одобрение надобно, то ты его получишь, я всецело поддержу эту идею.