Глава 1
Глава первая. Гедонист и стоик.
«Теперь не время думать о том, чего у тебя нет. Подумай о том, как бы обойтись с тем, что есть»
Эрнест Хемингуэй.
«Старик и море»
Лондон — прекрасное место для смерти, и, если бы передо мной стоял выбор, где прервать свое бездумное, сухое существование, я бы, безусловно, выбрал именно этот город в качестве своей последней станции. К счастью, мне даже выбирать не пришлось, потому что кроме Англии за свои двадцать шесть лет я нигде и не был. И не думал, что поеду.
Я беспробудно пил большую часть своей жизни. Когда денег не было, я пил, когда они появились, я все до цента спускал на алкоголь, потому неудивительно, что я вусмерть засадил свои органы, особенно печень. Когда мне было шестнадцать, я вливал в себя виски или пиво в основном на вечеринках, проносил эту грязь в школьное общежитие (в неплохом заведении учился) и чувствовал, как единственная радость жизни шипит в горле и горячо растекается по всему телу. Я был счастлив такому состоянию. У меня были девушки, алкоголь, наркотики, сотни километров от дома и ни одного раннего отцовства! Это было просто чудо!
К двадцати годам я подумал, что истратил весь свой жизненный лимит счастья и остался совершенно один. Все мои пьянки никак, в сущности, мне не пригодились. Только зависим стал от маленького глотка «счастья» каждый вечер перед тем, как лечь в мягкую кровать и уснуть с пустотой в голове.
У меня никогда не было настоящих друзей. В школе и в университете я только метался из одной компании в другую, везде был яркой, скандальной личностью, всегда был обаятельным красавчиком с грубыми чертами лица. Удивительно, какие чудеса творит харизма. Мое лицо едва ли можно было назвать красивым, но когда я ухмылялся, поправлял черные кудри или играл бровями, все вокруг на меня буквально вешались.
Сейчас я выгляжу, как ночной кошмар. Мало того, что я выгляжу старше, чем есть, так еще и стал тупым до невозможности. Алкоголь сильно повреждает мозг — еще во время учебы я заметил, как невыносимо мне даются иностранные языки или история(я филолог).
Я слез с обеспечения своих родителей, а значит, остался почти без денег. Впрочем, эта проблема не висела на мне долго, потому что я нашел работу. С тех пор я каждый божий день перевожу книги, статьи или стихи с разных языков на английский. Не скажу, что скучаю, но я и не счастлив. Я вообще не помню, когда в последний раз чувствовал настоящее счастье, неподдельное счастье, не спровоцированное алкоголем чувство заполненной пустоты.
Я чувствовал себя очень глупым. Каждый день я ходил на работу, читал новости, смотрел телевизор, пил, пил, еще раз пил, винил себя за то, что пил, ложился спать, просыпался по среди ночи в поту, меня рвало, у меня болела голова, крутило живот, тянуло ноги, но я продолжал делать вид, что у всех людей так же и мне не нужно было паниковать и накручивать себя лишний раз, потом я хрустел спиной и шел спать обратно. Я всегда считал себя умным человеком с глубокой душой, сравнивал себя с другими и насмехался над ними, считал людей вокруг себя серой массовкой в фильме, где я главный герой, где я самый крутой и умный, но позже я стал ощущать себя единственным серым и грязным человеком среди всех этих ярких фигур. У каждого моего знакомого, которого в прошлом я травил, самая счастливая жизнь: путешествия, семья, дети, любимая работа, у кого-то даже популярность и признание. А я просто тусклое ничтожество.
Меня, как большая холодная волна, бьющая о раскаленную гальку, накрыли депрессия и экзистенциализм. Я считал себя либо думающим человеком, либо безмозглым. Но потом все стало хорошо, потому что я вообще перестал переживать и моя личность окончательно стерлась.
Потом я решил бросить пить, и, о боже, это было невероятно трудно и больно. Я готов был реветь от жажды, хотел чесать свою спину изнутри, со стороны внутренностей, хотел резать свои руки и раздирать лицо. Я просто хотел попробовать жить по-другому, хотел почувствовать себя по-настоящему молодым, но понял, что резко оборвать эту зависимость я не смогу, потому и решил действовать благоразумно, как я тогда думал. И я пошел к врачу, который рассказал мне о раке печени, живущего во мне, судя по всему, уже давно, раз лечить его смысла нет.
Я пожал плечами и пошел домой, не особо переживая по этому поводу. Полгода — вот моя фура, по словам врача. Неплохой срок для того, чтобы успеть исполнить пару мечт. Только я ничего никогда не хотел, да и придумать не мог, чтобы такого я хотел совершить. Может быть, я бы смог понять красоту любви или удовольствие от путешествий, может быть, я бы открыл в себе какой-то скрытый талант или раскрыл свой творческий потенциал. В любом случае, в тот момент я думал, что, если бы болезни раздавали людям за их грехи, то я получил гниющую печень из-за своего неизмеримого занудства.
В Лондоне, как всегда, было слишком сыро, чтоб ходить без пальто и шарфа, но недостаточно холодно, чтоб чрезмерно утепляться. Я ходил кругами по Гайд-парку, думая о том, что пока бы обновить свои кожаные дырявые перчатки. Каждые несколько метров мне хотелось присесть и закрыть глаза от тяжести в теле, а желательно поспать в горячей ванне. Скажем так, я живу не в самом центре Лондона, так что на длительную прогулку поехал специально. Ракобольным рекомендуется спорт и свежий воздух, вот я очутился в королевском саду. На лавочке сидела пожилая пара, старики на обе щеки уплетали горячую выпечку из белых картонных коробок, обсуждая тонкий вкус еды. Они были с ног до головы покрыты морщинами, но больше всего складок у них красовалось на лицах, и все благодаря не спадающим улыбкам. Раньше я думал, что все старики абсолютно несчастны и строги, потому что за их плечами большая, насыщенная жизнь, полная страданий, лишних тревог и разочарований, но потом понял, что мой ход мышления в вышей степени примитивен, особенно когда дело заходит стереотипов о внешности или о возрасте. В Гайд-парке каждый день расхаживает туча человек, и ведь каждый из них, каждый из случайных прохожих имеет свою жизнь, свои тайны, обманы, страхи, сокровенные мечты, травмы, идеи для бессмысленной тревоги, и многое другое. Довольно необычная мысль, особенно когда считал весь мир своей личной массовкой. И все же мне показалось это забавным. Я поймал взглядом педантичного мужчину с кривым носом в горчичном костюме и подумал, что он явно был Богом создан для работы музыкального преподавателя. Так и видел, как он кричит на детей «Пальцы! ваши пальцы! Куда вы вчера их совали?», хотя с такой же интонацией он мог бы и в художественной мастерской преподавать, рвать чужие работы или бить деревянной палитрой о высокий стул с воплем «Палитра всегда должна лежать на плоскости! Никогда не держите ее в руках во время письма! Все это глупости пленэрщиков, а мы в мастерской!». Из мыслей об абстрактной художественной мастерской меня вырвала настоящая палитра с краской, лежащая на настоящем высоком стуле уличного художника.
— Фрэнсис! — воскликнул парень, отбросил кисточку и убрал ногу с деревянной перегородки у основания мольберта. — Это ты?
Я смотрел в его голубые глаза и не мог поверить, что знаю лично человека, кому они принадлежат.
— Привет, Оливер, — я пожал ему руку, все еще пребывая в легком шоке от того, что мы встретились так неожиданно, — сколько лет прошло с последней нашей встречи?
— Не знаю! Может, тысяча?
— Я так плохо выгляжу?
— Ох, вовсе нет, ты выглядишь так, будто позировал все утро в стоячей позе.
— А ты, гляжу, все про рисование... — я заглянул в его картину и обнаружил там абстрактный подмалевок. — Интересное начало.
Оливер Паркер — мой школьный друг. Вернее, не думаю, что слово «друг» в данном случае уместно, лучше называть его приятелем или просто знакомым, но этого человека я подпускал к себе ближе, чем других, его даже знают мои родители. Оливер представлял собой жизнерадостного и мягкого человека, ребенка солнца и счастья, из его веснушек так и брызгали радость бытия, английский ветер играл в коротких кудрях и морем волновалась радужка его больших, добрых глаз. Он всю жизнь посвятил рисованию, учился в академии искусств Глазго и даже провел несколько выставок, состоящих в основном из импрессионистических натюрмортов, пейзажей и портретов. Ничего тяжелого или глубокого, просто любовь на холсте. В ту нашу встречу, в Гайд-парке, Оливер выглядел таким счастливым и амбициозным, что мне было как-то неловко говорить про рак. В любом случае, на вопрос «А у тебя как дела?» другой яркой новости у меня не было. Оливер, как только услышал мой ответ, свел брови домиком и расстроился, начал меня поддерживать, хлопать по плечам и говорить на полтона ниже, хотя ни в чем из этого не было необходимости. Оливер в школьные годы был страшным плаксой и занудой, ботаником и стукачом, мы были в разных компаниях и скрывали, что вообще знакомы. Я еще и бил его пару раз, от того и горько было, что он, несмотря на такое мразотство с моей стороны в прошлом, все равно меня жалел и не хотел моей смерти. Он даже пригласил меня в псевдонаучную экспедицию под руководством одного довольно популярного мистического журналиста на маленький исландский островок, но я отказался. Потом мы еще недолго поболтали, но начался дождь и Оливеру пришлось быстро собирать свои принадлежности для рисования, на этом мы и распрощались.