Глава 32

    ЛИСА.
Напряжение между нами натянуто подобно резинке на грани разрыва. Он выпрямляется, и я все еще не знаю, что делать с растерянностью, которая обрушивается на меня, когда он отходит.
Его взгляд останавливается на розах, и черты лица омрачаются. Почти жаль букет, когда он бросает на цветы убийственный взгляд и бормочет: «Ублюдские розы». Складывается впечатление, что сам факт того, что другой мужчина подарил мне цветы, разъедает его внутренности.
Чонгук переводит взгляд на меня, и медлит, словно тщательно подбирает слова.

— Слушай… — Он проводит рукой по волосам, взъерошивая их еще больше, чем обычно. — Я не завожу отношений. Да, я трахал женщин, и на этом все. — Он сжимает губы в тонкую линию, глаза всматриваются в мои, словно он хочет, чтобы я поняла его. — Но в жизни я не был настолько поглощен женщиной, чтобы позабыть о защите.

Слова повисают между нами. Он высказался, но я пока не готова принять сказанное. Не готова признать, что то, что произошло между нами, было чем-то большим. Это слишком пугает.

— Я не доверяю людям. А те, кому я доверяю, уже доказали свою преданность. — Он невозмутимо выдерживает мой взгляд. — Не буду приукрашивать — я нехороший человек, рыжая. Но я делаю хорошие вещи. Я защищаю своих людей и ставлю на кон свою жизнь ради них. А в ответ, они мне преданы.

Вспоминаю людей на рынке и то, как они к нему относились. Вспоминаю местность, через которую проезжала, и то, как все выглядело ухожено — дороги без выбоин, и ухоженные газоны, и опрятные витрины магазинов, и фермерский рынок на набережной.
Это противоречит всем моим стереотипам о бандах и местностям, принадлежащим им.

— Я никогда не встречал женщину, которая, как мне казалось, могла бы понять, почему я делаю все это. — Чонгук поджимает губы. — Которая могла бы понять, почему мне пришлось стать чудовищем.

Чонгук замолкает, как бы давая мне время переварить рассказанное. Скрытый подтекст.
Проходит некоторое время, прежде чем я озвучиваю свое собственное признание, и мои слова звучат тихим шепотом.

— Не уверена, что я та женщина, которая тебе нужна.

На самом деле имея в виду: «Узнав мою тайну, ты не захочешь иметь со мной ничего общего, ведь я чудовище похуже, чем ты когда-либо сможешь стать».

— Может, ты и не уверена. — В его глазах мелькает тепло, отбрасывая часть угрюмости. У меня перехватывает дыхание от уверенности в его словах. — Но, рыжая? Ты должна знать, что, когда я делаю какую-то безумную хреновину, за этим всегда стоит цель.

Наступает короткая пауза.
— Так почему бы тебе не пообедать?  Попробуй, вдруг не вкусно.

Из моих уст вырывается удивленный смех.
— И что ты сделаешь в этом случае? Попросишь доставить другую еду?

— Если понадобится.

Мой рот захлопывается. Потрясение проходит сквозь меня, а из легких выбивается весь кислород. Боже, как же давно у меня не было человека, который хотел бы заботиться обо мне. После Роя никому не было до меня дела.
И теперь этот человек — этот сложный мужчина, стоящий передо мной, — пытается сделать это... по-своему.
Хотя он хочет сделать это ради Лисы, которую, как ему кажется, он знает. Женщины, которая работает в морге и не боится потягаться, когда его высокомерие нужно усмирить.
Не ради той женщины, с которой разговаривают мертвецы. Не ради чудилы, которая обладает способностью оживлять мертвецов.
Я заставляю себя дышать. На долю секунды мне хочется все рассказать, чтобы между нами не было тайн. Но я не могу.
Говорят, что история повторится, если не извлечь уроков из прошлого. Если я чему-то и научилась из своего прошлого, так это тому, что никто из тех, кто когда-либо знал обо мне правду, не смог принять меня. Полюбить. Воспринять меня как нормальную.

В ответ на мое безмолвие, он подцепляет ногой ножку другого стула и отодвигает его, прежде чем сесть. Он обхватывает рукой мое запястье, большим пальцем проводя по пульсу.
Моя грудь вздымается и опускается от затрудненного дыхания, и я не могу заставить себя посмотреть на него. Его большой палец движется по тыльной стороне запястья методичными, несколько небрежными движениями, которые, как ни странно, успокаивают.

— Взгляни на меня. — Хриплый приказ, возможно, и обладает привычной суровой ноткой, но в него вплетена едва уловимая нежность, словно он каким-то образом осведомлен о моих муках.

Поднимаю глаза и встречаю его золотисто-карий взгляд. Губы кривятся, когда он бросает еще один взгляд на вазу на столе, а затем возвращает свое внимание ко мне.

— Этот коп тебе нравится?

Выдыхаю и вскидываю бровь на его нежелание называть имя Уэйда.

— Почему у меня возникает ощущение, что ты прекрасно знаешь его имя?

Мышца на его щеке подергивается.
— Ты не ответила на вопрос.  -
Стопудово, мой честный ответ выведет его из себя, но я отказываюсь лгать ему в лицо.

— Да. Да, он мне нравится. Уэйд —милый парень.

Чонгук издает презрительный звук. Сержусь от его взгляда, потому что создается впечатление, будто думает, что знает меня лучше, чем я сама.

— А я так не думаю, рыжая. Видишь ли, тебе не нужен милый парень. — Ухмылка мужчины практически самодовольная, с оттенком вызова. — Мы оба знаем, что ты даже не сможешь такого долго выносить.

Вызывающе вздергиваю подбородок.
— С чего это ты взял?

— Потому что я знаю, что «милые парни» — эти соевые сопляки, которые хлебают кофе с долбанными посыпками и взбитыми сливками, и те, кто писает сидя, — не знали бы, что с тобой делать.

Оценивающий взгляд окидывает меня с едва сдерживаемым жаром.
— Ты обладаешь сильной волей, разумом и телом. Ты в одиночку справляешься с бедламом. — Он не разрывает зрительного контакта, в его тон сквозит нечто похожее на гордость. — Он бы обделался в штаны, если бы узнал, что ты пришла искать меня.

Вдруг до меня доходит, что Чонгук не использует двусмысленные намеки, а ссылается конкретно к Уэйду. Я не могу отрицать, что он, вероятно, прав в своем предположении, но я не собираюсь признаваться ему в этом. Это только подогреет его надменность. Однако его рассуждение проигрывается в мыслях.
«Ты обладаешь сильной волью, разумом и телом. Ты в одиночку справляешься с бедламом».
Комплименты Чонгука сбивают с колеи, поэтому я пытаюсь перевести разговор на более безопасную тему.

— Это вряд ли указывает на то, что милый парень...

— Я не закончил говорить. — Может, его голос и спокоен, однако суровые нотки создают впечатление, что ему есть что доказывать. — Милый парень не будет знать, когда позволять тебе брать инициативу в свои руки, а когда взять контроль. Он не поймет, как показать тебе твою невероятность.

Его глаза вспыхивают.
— Не поймет, что касаться тебя губами и быть глубоко погруженным в твою киску — это, блядь, дар.

Притянув меня к себе, он скользит другой рукой по моему затылку, приближая наши лица, нос к носу. Мятное дыхание обдает мою кожу. Я вздрагиваю, и в его глазах загорается довольство.

— Если бы я сейчас скользнул в тебя пальцами, ты бы их смочила. Вот откуда мне известно, что тебе не нужен хороший парень, — бормочет он.

— Ошибаешься. — Не могу удержаться от того, чтобы не съязвить, что-то во мне хочет уколоть его. Сбить его с высокомерного, «я лучше тебя знаю» трона. — Мне действительно нужен хороший парень.

— Правда? — в мужском голосе звучит жесткая нотка, от которой у по спине бегут мурашки. — Я могу быть хорошим.

Он проводит губами по моим губам, едва касаясь, и я понимаю, что, когда он произносит слово «хороший», его понимания слова сильно отличается от моего.

— Я могу быть очень хорошим.
​   


    ЧОНГУК.
«Мне действительно нужен хороший парень».
Ни хрена он ей не нужен. Она хочет меня. Просто рыжая еще не осознает этого.
Я скольжу другой рукой по ее лицу.

— Мне кажется, ты боишься признать то, в чем действительно нуждаешься. -
Эти зеленые глаза вспыхивают огнем негодования, что мне до одури нравится.

— Ты вдруг стал знатоком в моих хотелках?

— Неа. — В ее взгляде мелькает удивление. — Просто думаю, что ты еще не осознала, что то, что тебе нужно, расходится с тем, что, как ты думаешь, тебе нужно.

Женщина саркастично отвечает:
— Да ладно? И что же мне нужно?

Не задумываясь, усаживаю ее к себе на колени. Дрожь сотрясает все ее тело, и она слабо цепляется за мои плечи, чтобы устоять.
Лиса не понимает, что я никогда не позволю ей упасть. Что-то в этой женщине пробуждает неистовое желание защищать. Крепко прижимаю ее к себе, ее ноги расставлены.

— У тебя какая-то привычка лапать меня, — с фырканьем жалуется она.

Но я замечаю, что она не делает попыток вернуться на свой стул.
Хочется верить, что она остается на моих коленях, потому что хочет этого, ведь вряд ли кто-то сможет заставить эту женщину делать то, чего она не желает.
Играю с кончиком ее длинного хвостика, сползшего на плечо. Когда я провожу кончиком пальца по шелковистым прядям, задевая ткань ее рубашки, она вздрагивает.

— Ты единственная женщина из всех встречавшихся на моем пути, которая не ведет себя так, словно до усрачки боится меня.

«Ты единственная женщина, которая не относится ко мне так, словно я чудовище».
Все остальные относятся ко мне как к какому-то спасителю или божеству. Обычно это благоговение или почтение в сочетании с изрядным чувством страха. Ведь они знают на что я способен.
Есть и те, кто избегает смотреть на меня прямо... из страха запятнать свою душу или еще какой-нибудь ерунды.
Она сухо смеется.

— Я боюсь тебя. Ты абсолютно ужасающий мужчина.  -
Рыжая и отдаленно не звучит убедительно.

— И как я это упустил, — бесстрастно заявляю я. Опустив голову, прижимаюсь губами к ее губам. — Ты определенно не боялась меня в пятницу.

Дыхание женщины сбивается. В следующую секунду она откидывается назад с затравленным выражением на лице и изучает воротник моей рубашки, как будто потом будет проверять на прочность.
Ее голос мрачен, но боль, прозвучавшая в нем, действует как удар в живот, нанесенный тяжеловесом.

— Я уже говорила тебе. Когда человек однажды предстает перед смертью, боязнь теряет свою действенность. — Наступает короткая пауза, после которой она едва слышно шепчет: — Вот почему кажется, будто я тебя не боюсь.

Не могу вспомнить, когда в последний раз мне было так трудно сформулировать ответ. В конце концов, просто решаюсь ответить честно:
— Когда предстаешь перед смертью, очень многое становится ясным.

Я представал перед смертью бесчисленное количество раз, просто я слишком упрямый подонок, чтобы позволить ей нанести удар раньше меня.

— Ты мне нравишься, рыжая. — Низким голосом признаюсь, чувствуя себя долбанным подростком, говоря это дерьмо.
В зеленых глазах мелькает изумление.

— Серьезно?

— Серьезно. — Хмурюсь, потому что никогда еще не был так сильно заинтригован женщиной.
Она издает короткий смешок, сводя брови от замешательства.

— Ты явно не хочешь, чтобы я тебе нравилась. — Вздохнув, она успокаивающе похлопывает меня по плечу. Но по тому, как женская рука разглаживает невидимую складку на моей рубашке, могу сказать, что это все пустая болтовня. — Все в порядке, ведь я тоже не слишком уверена в своих чувствах к тебе.  -
Я отодвигаюсь от нее.

— В чем заключается твоя неуверенность?

Она откидывается назад, опираясь на стол. Даже то, что она оставила между нами небольшое пространство, досаждает. Мое тело интуитивно хочет, чтобы она находилась рядом, ближе.
Ее глаза отрываются от моих и вновь концентрируются на воротнике моей рубашки. Она играет с краем, ее голос едва слышен.

— Ты просто... не даешь мне покоя.

Грубый смех вырывается у меня из горла.
— Да ну. Присоединяйся к клубу.

Эти выразительные глаза устремляются в мои, в их глубине таится уязвимость.

— Из-за тебя я забываю, почему это неудачная идея.

Наматывая ее волосы на кулак, я притягиваю ее ближе и накрываю губами ее уста.

— Я чувствую ровно то же самое, рыжая. — Ее резкий вздох подстегивает, и я запечатлеваю поцелуй на уголке ее губ. — То же самое. — Целую другой уголок. — И прежде чем ты спросишь, нет, это не только из-за того, что случилось на твоей кухне.

Всплеск собственничества побуждает овладеть ее ртом, но крошечный голосок в глубине сознания говорит мне, что нужно быть нежным. Поэтому я покусываю ее губы и чувствую, как женщина расслабляется, прижимаясь ко мне. Она может упираться, но ее тело знает, чего хочет.
Меня.
Внезапно она напрягается и слегка отстраняется. Рыжая не смотрит мне в глаза, а пульс на ее шее бешено колотится.

— Я плохо знакома с тобой.

Я хмурюсь.
— Ты знаешь меня. Знаешь все важное. — Придерживая пальцами ее подбородок, я призываю ее встретиться со мной взглядом. В ее глазах плещется смятение, служащее предвестником того, что вырвется из ее уст дальше.

— Я даже не знаю, сколько тебе лет, дату твоего рождения или твой любимый цвет. — Поспешно выпаливает все слова женщина, словно пытается выдать все это на одном дыхании. — Без понятия, близок ли ты со своими родителями, есть ли у тебя братья или сестры, смотришь ли ты гольф по воскресеньям только потому, что фоновый шум помогает тебе уснуть…

Я поддаюсь порыву поцеловать ее — не только для того, чтобы остановить ее, но и потому, что вид ее красивого лица, искаженного беспокойством, мучает меня.
Она задыхается, когда я отрываю свои губы от ее губ, на лице появляется ошеломленное выражение. Тогда я быстро отвечаю, пока она все еще находится под воздействием поцелуя:
— Мне тридцать девять лет, а мое день рождение — первого сентября. Ранее моим любимым цветом был синий, но недавно я пришел к выводу, что охренеть как пристрастен к зеленому. Я близок с мамой и бабушкой, а мой дрянной папаша давно слинял. Я единственный ребенок, а гольф не смотрю, потому что, — я не могу подавить отвращение, — он до невозможности убогий.

Она издает звук, отчасти удивленный, отчасти насмешливый. Выглядя одновременно ошеломленной и неуверенной, она моргает рыжеватыми ресницами.

— Обалдеть. Ладно.

— И еще кое-что. -
Настороженность окрашивает ее выражение лица.

— И что же?

Нахуй уязвимость. Просто признаюсь в этом.

— Я не могу выкинуть тебя из головы.​