Великое и ужасное

Иногда Эмир задумывался: таким ли предки видели будущее? Великое и ужасное, порабощающее одних во имя содержания других. Таким было древнее рабство или человечество вышло на новый уровень жестокости?

Но потом мысль обрывалась. Времени на раздумья нет. Хочешь жить – нужно работать. К концу недели набрать достаточно очков труда и обнулить кредит.

Началось с того, что человечество отстроило спутниковые города: искусственные планеты по всей солнечной системе, куда распределилось согласно уровню дохода и связям. Говорили, они выстраивали там мраморные палаццо, содержали фруктовые сады, ходили с семьей в театр, давали детям настоящее образование и водили летающие автомобили. Говорили, у них там были даже леса. То, что сама Земля давно потеряла.

Еще говорили, что люди там поделены на четыре главенствующих слоя: аристократов, ученых, врачей, технарей. Они пользовались взаимным уважением и держали на себе всю власть.

Аристократы – несмотря на вычурное имя, которое отдавало веянием старины, – отвечали за политику и управление системой в форме аристократической республики. Ученые, как положено, занимались наукой, врачи – лечением и разработкой новаторских препаратов (Эмир даже слышал, что там, на спутниках, люди научились жить до двухста лет и сохранять вечную молодость кожи). А технари отвечали за машины: от разработки систем и общего программирования до финальных настроек. И за программирование армии. Человеческие военные давно канули в летописях истории: им на смену пришло то, что не ест, не спит и всегда подчиняется. Военные роботы. Машины-убийцы. Технари давали им прошивку, пропатчивали и устраняли любые системные проблемы.

Ни одна из этих каст не была выше другой. Каждая нуждалась в остальных. Это было то, что, по слухам, могло сойти за идеальную демократию. Впрочем, там был еще один слой населения: класс рабочих. Они занимались тем, что не могло или не желалось быть делегировано роботам. По слухам, у каждой высокородной семьи была своя прислуга. Именно люди из касты рабочих заполняли эти места – более низшие, коленопреклонные существа. Но в глазах Эмира этот класс был не меньшей элитой, чем предыдущие четыре.

Потому что они жили там, наверху. Они не гнули спины в шахтах, буровых платформах и в кратерах вулканов. Им не нужно было отбивать свою жизнь, как земным рабочим. И вроде бы спутниковые рабочие никогда не видели Земли – всего ее упаднического, засушенного, выжженного ужаса. А работники Земли никогда не попадали наверх. Там, наверху, работниками становились по линии преемственности: дети приходили на смену родителям, а потом их сменяли их собственные дети, и так далее – бесконечный цикл.

Именно земельные работники выполняли самую тяжелую, изнуряющую работу. В основном – добычу природных ресурсов. Землю выжимали досуха. Забирали из нее последние остатки, и эти ресурсы в итоге отправлялись на спутники, где использовались элитами в собственных целях. Это была основная задача. Помимо этого, были задачи полегче, которые включали в себя обслуживание рабочих городов и работу на благо общин.

Кроме работников, на сухой Земле никого не осталось. Большинство животных погибло. Эмир слышал о них только из сказок: волки, гепарды, слоны... Вокруг скитались лишь крысы – вот в них-то недостатка не было. Ими и питались. Либо дикими, либо теми, что разводили в загонах под рацион: генетически выведенные мутанты размером с собак (так поговаривали; сам Эмир, как и остальные, знал о собаках и их размерах только из сказок). Рабочий персонал готовил из крыс похлебку, иногда – жаркое. К этому шел искусственно выращенный картофель и его кожура. По понедельникам случалась доставка генно-модифицированных овощей с соевым мясом, чем вся община кормилась в течение недели. На том и держались. А также рано утром, ежедневно, в огромном котле вываривалась землистая муть: горьковатый, водянистый напиток, который называли кофе. Эмир слышал от стариков, которые слышали от своих стариков, что раньше кофе был совсем другой: насыщенный, вкусный и пряный, совсем не напоминающий эту жижу, которую варили будто на грязи. Но все пили. Эта будоражащая жижа давала какую-никакую энергию, эдакий прилив сил, от которого практически хотелось жить. И люди шли на работу – работу на восемь часов в сутки шесть дней в неделю и шесть часов – по воскресеньям. Остальное время давалось людям на отдых, на семью и друзей, если повезло таковыми обзавестись. Однако главной целью для всех были очки: очки работы, которые зарабатывались каждый день.

Специальный датчик устанавливался машиной в головную кору при рождении и фиксировал момент, когда человек приступал к работе. Он точно считывал все действия и любое отклонение от режима. Если человек ленился или увиливал – датчик просто переставал набрасывать очки.

Такой датчик начинал свой отсчет в тот момент, когда ребенку исполнялось десять. Таких детей еще несколько лет не посылали на тяжелый физический труд (посылала не община – посылала система, которая назначала работу индивидуально), и они начинали с малого: по указанию системы помогали в селениях, в крысиных загонах, в столовой, с уборкой мусора. И тем самым платили свой кредит.

Кредит сбрасывался раз в неделю.

В каждом рабочем городке стояло специальное здание из одной-единственной комнаты с двумя дверьми: одной на вход, другой на выход. Вход украшали врата с золотыми рогами. В воскресенье, с шести вечера и до полуночи, каждый должен был пройти через комнату. Когда комната была занята – рога горели красным, когда свободна – снова становились золотыми. Специальная система комнаты считывала очки труда. В случае, если очки покрывали установленный кредит, человек выходил из противоположной двери, наделенный новой работой на грядущую неделю (обязанности периодически менялись; сама работа зависела от возраста, пола и состояния здоровья).

В случае, если очки не покрывали кредит, человек из комнаты не выходил вообще.

Эмир догадывался, что в таком случае происходило. Полом комнаты служил люк: угольно-черные, сомкнутые, металлические створки. Вероятно, при непокрытом кредите створки раскрывались, и человек летел вниз. Что именно там находилось – никто не знал. Либо просто глубокая яма, куда люди падали, ломались и умирали; либо подземная система переработки... Эмиру было страшно думать.

Проход сквозь врата был обязателен. Чипы, которые система не сумела прочитать до полуночи, пробивала системная ошибка. Короткое замыкание, удар электричеством – и человек падал в судорогах. Несколько минут беспорядочного буйства конечностей и закатанных глаз – и человек замирал одним безжизненным телом.

Вот что было с теми, кто плохо работал.

Иногда Эмир думал – за что это мучение? Почему элита их просто не убьет и не заменит рабочими-роботами? И на этот вопрос какой-то старик на каменоломне сказал: негуманно. Элита не хочет брать на себя эту кровь.

Но Эмир так и не понял, где смысл. А разве гуманно – заставлять их ломать спины в шахтах? Гуманно доводить до смерти от истощения? Гуманно заставлять их класть всю жизнь на работу? Гуманно отправлять ослабленных женщин бурильщицами на морские платформы, а их детей бросать в жерла вулканов в поисках серы? Гуманно, в конце-то концов, еженедельно пробивать их в жуткой комнате, увенчанной рогами?

Старик говорил ему – мы хотя бы живем.

Эмир отвечал – можно ли назвать это жизнью?

И Эмир продолжал. Что еще оставалось? У него оставалась похлебка. Оставался горький, разбавленный напиток, который звали "кофе". Оставалась община таких же, как он, – его друзья и приятели, которых ему удалось завести; старики и дети, которым в трудную минуту могла понадобиться его помощь. В теле Эмира оставалась сила, а в душе оставался дух. Он смотрел вверх – на закопченное небо. Сквозь смог пробивался силуэт красноватого небесного шара. Эмир смотрел и думал: может, когда-нибудь это прекратится. Может, кто-то это изменит. Однажды за ними прилетят. Кто-то, кто решит, что этому чудовищному рабству должен прийти конец. Кто захочет спасти и помочь. Кто увидит в них людей, а не рабов, не машин из плоти и крови. Увидит в них тех, кто не хуже элит, улетевших на спутниковые города.

А затем Эмир вздрагивал. Слишком долго думал. Слишком много времени потратил на фантазии. Он тут же опускал голову, долбил киркой камень и повторял про себя: когда-нибудь все изменится. Когда-нибудь все изменится. Когда-нибудь...