Пандемониум

Дети боялись даже ненавидеть её, но очень глубоко в душе таили ненависть к её тихому гнусавому голосу, никогда не менявшейся тёмно-зелёной юбке, ажурной белоснежной блузе и растянутому коричневому кардигану, который, кажется, носили все её предки.

В классе стояла мёртвая тишина, иногда нарушаемая недовольным чирканьем ручки. Это всегда значило одно – учительница снова не в духе.

Щуплый мальчишка осмелился громко кашлянуть, и тогда вздрогнули все. Строгие голубые глаза Габриэллы уставились на него в ожидании извинений или объяснений. Запрещалось отвлекать её и детей.

– П-п-простите, мисс Хейвуд.

– Тебе нужна порка, мальчик, – пренебрежительно сказала она, и губа её с рефлекторным отвращением дёрнулась.

Габриэлле нравилось возвращаться с любимой работы. В пути она намеренно шла только по сухим листьям, рассыпанным по вытоптанной дорожке, прислушивалась к шелесту золотистого кукурузного поля, напоминающего шум морского прибоя, и вдыхала дождливую свежесть. Эти десять минут на природе в единении с собой она называла «нерадением», и каждый раз представляла, как её маленький ребяческий бунт превращается в апокалиптическую катастрофу.

Как бы ни был сладок мёд, змеи давно искусали всё её тело и впрыснули внутрь медленно убивающий яд.

Габриэллу до нервных тиков раздражало, как громко и протяжно скрипела входная дверь. Для её матери этот звук был подобен призыву – она тут же оказывалась рядом, помогала раздеться и, не давая отдышаться, усаживала за стол, расспрашивая в мельчайших подробностях о прошедшем дне. Одним своим взглядом она забиралась под кожу, погружалась глубже и небрежно копалась во внутренностях. Невозможно было от неё что-либо утаить.

– Неряха! – прохрипела мама, разворачивая Габриэллу. – Как можно быть такой дурочкой?!

Дрожащие руки, покрытые старческими пятнами, расчёсывали золотистые волосы и с удивительной силой стягивали их в косу – прядь за прядью.

– Женщина должна носить аккуратную причёску. Хочешь прослыть распутницей? Эй, повернись ко мне. Смотри на меня!

Обиду и унижение чувствовала Габриэлла, поднимая взгляд. Нерадение... И вдруг она сказала то, на что никогда бы не решилась.

– Я хочу стать голубой осенью – нежной и желанной меланхолией. Когда же ты отпустишь меня?

– Что ты такое болтаешь?!

Хлёсткая пощёчина, и мир перед глазами Габриэллы закружился. Она отшатнулась и приложила ладонь к горящей щеке, но мать ударила и по руке.