Глава 72. Летта

Горел дом на углу улицы.

Пламя лизало стены, выплёвывая в ночное небо снопы искр. Где-то кричала женщина — надрывно, страшно, пока крик не оборвался мокрым хрипом. Виолетта шла по улице магловского городка, и каждый её шаг отдавался гулким эхом внутри, словно в пустоте.

Рядом шагал Долохов.

Дядя Антон. Так она должна была его называть. Так она его и называла: восемь месяцев притворства, восемь месяцев масок, восемь месяцев этого.

Ближний круг был слишком близко к Лорду — его безумие выжигало в них всё человеческое. Когда-то блистательные аристократы, теперь лишь его отражения. Впрочем, чистокровные всегда вели свои интриги и убивали, когда им это было нужно.

Но иногда Долохов действительно ощущался дядей, когда сумасшедший маньяк в нём засыпал, и появлялся кто-то всё ещё человечный. Краткие моменты, которые она всё равно ценила.

И, в отличие от Беллатрикс, он не отпускал её от себя на рейдах. Никогда. Вот и сейчас с ленивой небрежностью он поджигал один дом за другим, пока его отряд зачищал на соседней улице. Полицейская машина с мигалками застыла поперёк дороги. Двое констеблей лежали рядом, глаза открыты, на лицах застыло непонимание. Они пытались остановить монстров в человеческих телах. Не вышло.

Виолетта скользила равнодушным взглядом по этому аду. Она ничего не могла сделать.

Совсем.

Всё, что было в её силах — не опуститься до их животного уровня.

В других рейдах ей иногда даже удавалось быстро создавать портключи для детей, чтобы их унесло из ада. Навострилась так, что на коленке за пару минут могла создать их или заготавливала заранее. Получалось иногда.

Не всегда.

Но Долохов не отпускал. Он слишком легко нашёл за её маской кровоточащее сердце. И теперь таскал с собой, как любимую игрушку. Наблюдал за ней. Наслаждался. «Воспитывал». Натаскивал на кровь.

Женщина выбежала из-за угла.

Молодая. Светлые волосы разметались по плечам. В руках ребёнок, завёрнутый в одеяло. Она бежала, спотыкаясь, прижимала свёрток к груди.

Зелёная вспышка.

Женщина рухнула, не добежав трёх шагов до переулка. Ребёнок выкатился из её рук, тонко, надрывно заплакал.

Вторая вспышка.

Тишина.

Глаза Виолетты оставались сухими. Лицо — неподвижным.

Внутри она кричала от ярости.

Челюсть сжалась до боли. Здесь творилась грязь. Царила смерть и тьма — но не та тьма, что несёт покой. Нет. Больная. Искажённая. Та, что разъедает души. И эти твари в масках пили её, впитывали, как наркоманы дозу.

Но и на её лице была маска.

«Я такая же...»