Эпилог

Утром к Лёвушке пришёл уже знакомый пристав — молчаливый, безразличный, с гладко выбритым рябым лицом. Он молча протянул бумагу об освобождении, заверенную самым главным.

Лёвушка не поехал домой. Он направился на вокзал, сел в первый подошедший поезд.

 В вагоне было немноголюдно, мелькали лица - порой казались знакомыми, порой нет. В памяти всплывали и другие - расплывчатые, чужие. В каком-то тумане - Софьюшкино. Лица  детей он не помнил - их было слишком много. 

Знакомое. Фёдор Михайлович! Лёвушка чуть не вскочил, но осёкся, увидев рядом с ним прелестную барышню. Ни на одну из прежних  она не походила. "Ай да Федька, ай да сукин сын... Бабник". Барышня гладила его за ушком и мурлыкала. В какой-то момент взглянула на Лёвушку, и ему почудился кровавый оскал - откусила ухо?! Показалось.

Был и Иван. Лёвушка заметил его сразу, но подходить не решился. Последняя встреча в каком-то клубе закончилась ссорой о «кто виноват и что делать». Смущало и другое. Не обознался ли он? У господина напротив из саквояжа выглядывали три мопса, а рядом вальяжно дышали два волкодава. Иван терпеть не мог собак. Более того, имел на них аллергию.

Но больше всего его привлекло лицо молодой женщины. Что-то смутно всплывало, но никак не получалось сложить части в одно целое. Анна на шее? Нет. Аннушка... масло... Опять не то. Их представляли на обеде у Бестужева? У Пушкиных? Зелёный блеск в глазах, лёгкая усмешка в уголках ярких пухлых губ... кого-то напоминали. Но кого? 

«Ехать долго. Авось, успею засвидетельствовать почтение», - подумал Лёвушка. 

Мысли плыли в седой голове. На лице выступала блаженная улыбка. Очертания стирались. Лёвушка закрыл глаза. Поезд мчался без остановок.