5. Навстречу к ней.

Фрея неоднозначно смотрит на меня уже долгие-долгие секунды, начинает казаться, словно она зависла. За стенкой различаю шум и очень громкую музыку. Видимо, у кого-то уже полопались ушные перепонки, и он решил таким способом добить остальных гостей.

За спиной Фреи замечаю движение двери и быстрее, чем обычно реагирую на чужое появление, притягивая ее за затылок к себе. Прежде, чем она начнет возмущаться, шепчу:

— Тут Оливер.

И она замирает. Я лежу, она фактически нависла надо мной, ее лицо выражает очень странное выражение, но оно мне знакомо. Это холодный страх. И мне это кажется немного забавным. Ее кожа покрывается мурашками, она широкими глазами смотрит в мои с непозволительно близкого расстояния. Я не сдерживаюсь, мимолетно гляжу на ее губы и снова поднимаю взгляд к глазам. Сглатываю, стоит Оливеру подать голос.

— Малыш Кей, это ты?

Он пьян, надеюсь, достаточно сильно, чтобы не понять, что это я.

Теперь-то ужас, закравшийся под кожу, касается и меня. Слишком много совпадений для такого короткого промежутка времени. Черт.

Раздвинув пряди волос Фреи, выглядываю, он смотрит прямо на нас. Его лицо бесстрастно — не понимает, кого видит. Прищуривается, покачивается на ногах, придерживаясь рукой за косяк.

— Ладно.

И выходит из комнаты, чуть не подбив лбом стенку. Я выдыхаю, и Фрея морщится, отстраняясь.

— От тебя несет как от паровоза, который хряпнул.

Не сдерживаю усмешки.

— Так оно и есть. Мне надо было облегчить свою боль, — указываю на повязку на голове, — Оливер предложил такое решение.

Фрея убирает прядь волос за ухо, поднимает глаза к потолку и что-то шепчет, а когда смотрит на меня, ее взгляд становится отстраненным и холодным. Меня знобит. Она ничего не говорит, просто смотрит, и мне начинает казаться, что я медленно схожу с ума. Что все это не может быть реальным. Я ни в чем не уверен.

Фрея встает.

— Подожди, — ловлю ее руку, но она отдергивает свою.

Мои пальцы повисают в воздуху, не могу оторвать от ее лица глаз, она же на меня больше смотреть не желает. Глядит брезгливо на мою руку, морщинки на лбу понемногу разглаживаются, и она не спеша касается своими пальцами моих, переплетает, сжимая. Мои пальцы подергиваются. Она наклоняет голову вбок, загадочно глядя на наши сцепленные руки, ее черты лица такие нежные, умиротворенные. Она больше не выглядит так, словно меня презирает. Она улыбается, наверное, думает о чем-то своем.

Я моргаю. И снова. Перевожу взгляд на наши руки и ощущаю внутри себя тепло. Что-то разгорается и греет. Хочу больше этого тепла, но не понимаю, что мне для него сделать.

Фрея закусывает губу и смотрит в мои глаза своими хитрыми. Эта девчонка наводит собственные планы на мой счет, она чарует меня. И почему-то я не прочь поддаться ей. И это сбивает.

Я сразу вспоминаю Оливера, и что он об этом всем подумает. Возможно даже не скажет. Нет, он решит все для себя и без меня. И сделает, как захочет. А захочет он чего-то очень мерзкого, грязного и отвратительного. В любой другой ситуации я бы поддержал его инициативу, но с Фреей…

Не скажу, что она засела в моих мыслях и закралась в мою душу. По крайней мере, не хочу этого подтверждать. Я не хочу видеть ее на ролях тех девушек. И пусть я об этом фантазировал при сексе или дрочке, но сейчас, видя ее вживую, разглядывая ее невинное, но такое озорное выражение лица, меня берет злость.

Злость на то, что я спокойно могу дрочить на ее страдающий вид, но при этом не принимаю ее реальные страдания. Злость на то, что она может спокойно кутить с множеством парней, трахаться с ними, и какой-нибудь из этих ублюдков, по-любому, ей нравится. Злость на то, что я отдал бы все, чтобы вернуть те первые месяцы нашего знакомства, когда она зачастую проводила время в моей гостиной, валяясь и жалуясь на жизнь; на парней в наше время; на строгость ее отца; на заоблачные цены тонального крема; на погоду, если шел сильный ливень, а потом появлялась слякоть; на меня, за то, что я такой-сякой.

Но я всегда ее слушал, даже когда был не в настроение терпеть ее галдежь, я слушал. Мне нравилось ее слушать. В ее голосе, в его звучании и мелодичности была та самая нота, которая мне и нравилась. Я прислушивался к этой ноте, вникал в нее, хоть и на пол уха. Мне полюбилась эта нота, и я хочу слышать ее чаще, но наши пути все больше расходятся.

Фрея боится меня, боится того, во что я ввязался, хотя она не знает, что я тону в этом с детства и не знает значения этого «что». Она больше не приходит ко мне, не жалуется на разбросанные банки энергетика. Она перестала быть моим единственным нормальным другом, не связанным с безумством, кровью, насилием, убийствами, покушениями, грабежами, живодерством и прочим. Она чиста и непорочна душой, может телом и мыслями она оторва и грязная шлюха, но не душой. Там царит тишина, покой и уют. Она само воплощение домашней кошки, которую мне хочется гладить по спинке, чтобы она сильнее ее выгибала и смотрела на меня своими хитрыми, чудесными глазами.

Всего этого нет. Оно растворяется, как и последняя прекрасная и слишком далекая мысль, утекающая вместе с ее ладонью. Она уходит, и я смотрю ей вслед. Боюсь, если она решит сегодня с кем-нибудь переспать, я убью его прямо у нее на глазах.

Разжимаю одеяло и восстанавливаю участившееся дыхание, запрокинув голову назад. Я ненавижу то, во что превращаюсь, то, что ревную ее. Я не привык ревновать. Не привык испытывать нечто подобное.

— Твою мать… — хватаю себя за волосы, сжимаю и оттягиваю их до боли в голове. Кажется, сейчас сдеру их вместе со скальпом, если и дальше буду продолжать думать обо всем неблагоприятном дерьме.

Слишком много ее.
Я слишком много думаю о ней.
Мне пора прекращать.
Нельзя думать о ней.
И нельзя думать о том, что о моей маленькой дикой фантазии подумает Оливер.
Что он предпримет.

— Твою мать…

Алкоголь из меня выветривается, и это плохо. Когда я трезв, мне сложно быть безрассудным, а в данную секунду я хочу тронуться умом. Пускай я найду себе новую девушку, пускай мы ее свяжем и будем с Оливером вместе насиловать, пускай она плачет, кричит, зовет на помощь и молит о пощаде. Я заткну ее тряпкой и буду мудаком, не дав ей даже еды. Налью в миску воду и стану смотреть как она из нее, словно подобранная с улицы кошка, над которой всю ее жизнь издевались, будет лакать воду, обвязанная веревками.

Оливер научил меня, как связывать девушку таким образом, чтобы подчеркивать каждый изгиб прекрасного женского тела. Потом бы я заставил бы ее со мной переспать, убеждая, что после этого отпущу, а после… убил.

У них у всех одинаковый конец, и никогда он не был «хэппи эндом». Я никогда не оставлял их живыми. Оливер бы меня осадил.

Выплетываюсь из комнаты, неохотно бредя в сторону гостиной — очень не хочу наткнуться на Фрею и какого-нибудь парня, обжимающегося с ней, но на свое удивление не обнаруживаю ее там. Иду на кухню, но останавливаюсь на полпути. Это какая-то уже зависимость. Я же хотел выкинуть ее из головы, а теперь хожу по дому, чтобы наткнуться на нее. Детский сад.

Вернувшись, откидываюсь на боковое кресло слева от дивана, как по волшебству над моим плечом повисает пьяная в хлам морда жирдяя. Он протягивает мне красный стаканчик, не заглядывая внутрь, опустошаю его и морщусь. Они тут явно пьют что-то достаточно крепкое. Жирдяй шлепается на диван, на самый его край и наклоняется поближе ко мне, опираясь пузом о грядушку. Мычит, как хорошо он набухался. Закатываю рефлекторно глаза.

Додик впечатляет меня больше. Он зажимает сразу двух девушек, обнимая их руками за талию. Кажется, кому-то все же нравятся такие лохматые, длинные шпалы со страшным еблетом, половину которого скрывает штора на глазах. Троица хихикает и активно о чем-то перешептывается. Девушки приподнимаются на носочки, чтобы ему что-то сказать, а сам он слегка пригибается, довольствуясь их вниманием.

Представляю, что подобное уродие может нравиться и Фрее, и хочется тут же разбить додику его лицо и переломать конечности.

Ненавижу их обоих. Зачем Оливер вообще с ними связался? Другие не захотели ехать в Америку? Продали папочку-вождя ради улицы, на которой выросли? Ради города, в котором совершили огромное количество незаконных махинаций?

А где Оливер?

— А где Оливер? — вторил мои мысли жирдяй, мутным взглядом стараясь сфокусироваться на мне.

— Понятия не имею, — отвечаю и ему и своим мыслям одновременно.

Оглядываюсь и только сейчас понимаю, что не видел его с того момента, как он вошел в комнату, когда мы с Фреей…

Нет…

— Черт, блядский псих! — бью подлокотник кулаком. — Где ты его в последний раз видел и как давно? — хватаю жирдяя за грудки, заставляя еще больше навалиться пузом на бортик, он хватается, за что может, стараясь не потерять равновесие и не свалиться мордой в пол.

— Может, он вышел покурить? Блять, чувак, да не знаю я!

Жирдяй пихает мои руки, его взгляд становится тверже и сердитее.

— Ты… кусок дерьма! — понимаю, какой словесный понос из меня польет, если я не успокоюсь, поэтому вскакиваю, широкими шагами пересекаю гостиную, коридор и выметаюсь на улицу, на ходу, дрожащими руками, вынимая пачку.

Она падает на крыльцо, нагибаюсь, поднимаю и прислоняюсь к перилам, готовый валиться с ног.

Прохладный ветер освежает лицо и холодит рассудок. Теперь я думаю о том, как не вымерзнуть тут. То ли я становлюсь более чувствительным на погоду, то ли у меня слабость и ломка.

Опускаюсь на крыльцо, делаю пару затяжек и ложусь на бок, докуривая уже в таком положении.

Все тело тяжелит, а голову грузит. Не уверен, что свежий воздух спасает меня. От него мне хочется выть как от радиации. Говорю себе, что все это ненадолго, что все пройдет, но ничего не работает. Мне хочется ненавидеть себя и эту ужасную холодрыгу. Укутываюсь посильнее в худи, зажимая пальцами края рукавов, и натягиваю капюшон на голову. Ноги подгибаю к груди и в таком положении продолжаю лежать, глядя на фитиль и то, как он сереет и осыпается. Веки тяжелеют, собачий холод не дает уснуть, а возвращаться обратно, чтобы лечь на втором этаже на свободную кровать в одной из спален, нет сил.

Возле меня на корточки присаживается какая-то девушка, щелкает пальцами перед глазами, я жмурюсь. Она тормошит меня за плечо, пытаюсь скинуть ее руку, но она не оставляет меня в покое. Что-то говорит. Ничего не различаю, ни единного слово. Все смешивается в общий шум и говор. С ней еще одна девушка. Темненькая. Они как Инь и Янь. Моргаю, картинка перед глазами плывет. Натягиваю перед худака повыше, чтобы их не видеть. Блондинка все еще пытается донять меня, пробудить.

Что ей от меня нужно?

— Отвали…

Мой собственный голос звучит отдаленно и то, словно в моих же ушах. Веки закрываются, тьма окутывает мое сознания. Я перестаю их слышать. Перестаю слышать их всех.

***

Трава щекочет нос, переваливаюсь на спину, открываю глаза, с моих губ срывается стон. Мгновенно закрываю глаза. Солнце светит как бешеное. Отворачиваюсь на другой бок и вижу деревянную доску. С крыльца, полагаю, я благополучно свалился. Приподнимаюсь на локтях, оглядываюсь. Людей близ нет, из дома ни единого звука, как будто все вымерли.

Зайдя внутрь, нахожу спящего додика в обнимку с двумя девушками на диване, поворачиваю в сторону кухни. Там за столом сидит жирдяй в его руках стеклянная розочка, а у его ног лежит парень с разбитым виском и с сильным порезом около самого глаза. По его лицу стекает алая струйка в открытый рот. Жирдяй помят; заметив меня, он поднимает вверх красный стаканчик и приглашает за стол, выставляя на нем напротив себя еще один красный стаканчик. Наливает туда пойло. Я так и не понял, что они все это время пили, потому что не сильно разбираюсь в названия алкогольных напитков. Для меня все это ни что иное как бухло, а дальше не важно. Отпиваю, даже не морщусь. Вкус такой же, что и вчера.

— Где Оливер? — хриплым голосом спрашивает он, я пожимаю плечами.

Если бы я его контролировал.

— А… — закрываю и снова открываю рот, неоднозначно веду головой в сторону трупа.

— Он лез ко мне. Говорит, педик.

Киваю и снова отпиваю. Бывает, хотя на моем опыте такой хуйни не было и слава Богу, иначе бы все эти пидоры летели бы в могилы гораздо чаще девушек.

— Мы его будить будем? Я домой хочу, — тянет жирдяй и опускает голову на руку, другой, в которой стаканчик, накрывает сверху и стонет.

— Да, я его разбужу, — и направляюсь к додику.

***

У дома Оливера замечаю серебряный «Форд». Так я и думал. Смотался без нас. Открываю дверь и слышу девичий говор, а следом голос обмудка. Прохожу в гостиную, отрываю глаза от пола…

По коже бегут мурашки, а на затылке, кажись, волосы встают дыбом. Оливер смотрит на меня, радостно восклицая и махая рукой; брюнетке, рядом стоящей, он закидывает руку на плечо, и та сжимается.

— О, малыш Кэй! Рад, что ты так скоро вернулся, а то бы пришлось все веселье начинать без тебя! — следом в помещение вваливаются и додик с жирдяем, подталкивая меня вперед. — И вы присоединяйтесь!

Не уверен, что хочу знать, в каком Оливер настроение. Ни одно из них все равно не сулит ничего хорошего.

Пальцы на левой руке подрагивают, сжимаю их в кулак и разжимаю, сглатывая ком.

Помимо брюнетки в гостиной еще две девушки, но я не могу оторвать взгляд лишь от одной.

Вот ты и нашлась. Фрея.

Ее зеленые глаза пропитаны ужасом, в котором смешиваются страх, паника, тревога, непонимание и отвращение. Ей физически противно стоять возле Оливера. Отчасти я ее чувства понимаю, потому что в данный момент могу разделить их.

— Опа, красотки! — радуется додик, направляясь к двум сидящим на диване девушкам.

Жирдяй проходит мимо нас в соседнюю комнату. У него с самого утра не задалось настроение, полагаю, жуткое похмелье.

Заставляю оторвать взгляд от лица Фреи и смотрю на Оливера. Он на меня. Как деревянный слабо киваю, скорее машинально, нежели со смыслом. Прохожу мимо них, присаживаясь на кресло, на столе лежат пара открытых пачек с сухариками, хватаю несколько штук, запихивая в рот. Со сметаной и зеленью.

— Где ты их берешь, Оливер? — интересуется додик, приобнимая скромную и потерянную девчушку за плечи. Она нервно сжимается и смотрит в сторону окна, словно хочет прямо сейчас в него выпрыгнуть. Тут первый этаж, так что возможность у нее чисто теоретически присутствует.

Слышу елозинья за спиной, оглядываюсь через плечо на Фрею, брыкающуюся в объятиях Оливера. Она шипит, извивается, Оливер недовольно смотрит на нее в ответ, сильнее притягивая ее за шею к себе.

— Вечеринка не бывает без презентов. Да, малыш Кэй?

Молчу. Но, чем дольше, тем внимательнее становятся глаза мудилы. Они заглядывают в самую душу, вышкрябывая из нее все мои сомнения.

— Определенно, — усмехаюсь и снова закидываю сухарик в рот.

Оливер и Фрея садятся на диван так, что Фрея оказывается сидящей на грядушке, дабы им всем уместиться. Ее голая коленка упирается в мою ногу. Фрея все еще носит короткие шорты и свободную футболку, несмотря на то, что уже не август. Смотрю на то место, где соприкасаются наши ноги и замечаю несколько синяков тянувшихся по внутренней зоне ее бедра. Она сильнее сводит ляжки, наверное обнаружив мое бесстыдное рассматривание ее ног.

Только сейчас обращаю внимание на собственные пальцы, в треморе сжимающие мягкий, выцветший подлокотник. Резковато вскакиваю со своего места и тянусь в задний карман за пачкой.

— Я перекурить, развлекайтесь пока, — бросаю как можно равнодушнее, надеясь, что они не воспримут мои слова с той буквальностью, к которой привыкли.

Стоит мне выйти на свежий воздух, ощущаю еще большую панику, чем там, внутри. Дрожащими пальцами вынимаю сигарету и не с первого раза попадаю зажигалкой по фитилю. Когда делаю первую затяжку, немного легчает. Звук открывающейся двери, и возле меня останавливается Оливер.

— Что такое? Тебя так от похмелья кондратит? — шипяще произносит с зажатой сигаретой в зубах. — Или от соседки?

В ушах гремит пульс, я лишь надеюсь, что ослышался. Оливер смотрит на меня, разворачивает к себе лицом, толкает к периле. Я упираюсь в нее спиной.

— Соседка, случайная девчонка из бара, та, с которой ты целовался на вечеринке, старательно меня не замечая, — он качает головой. — У меня хорошая память на людей, ты знаешь, не в зависимости от того трезв я, пьян или под веществом.

Он выжидает секунды, то ли дает мне время что-то в свое оправдание сказать, то ли просто хочет посмеяться подольше надо мной. Его рука ныряет в карман, вынимая оттуда телефон. Он что-то набирает на нем и показывает экран мне.

4:59…
4:58…
4:57…

И дает мне его в руки.

— По истечении времени возвращайся внутрь, — бросает он мне с особой едкостью и неприязнью, хлопает по плечу и уходит в дом.

В 0:01 распахиваю дверь и первым делом замечаю, что подвал открыт. Не теряя ни секунды, спускаюсь по ступенькам полубегом. Внизу меня ожидают. Фрея сидит на полу с растрепанными волосами, ворот футболки растянут и оголяет плечо. Голова низко опущена, скрывая лицо хозяйки за передними прядями темных волос.

— Она много брыкалась, я ее слегка подуспокоил, — торжественно произносит Оливер, размахивая рукой с хлыстом. — Ну же, смелее, малыш Кэй.

Он предлагает мне подойти ближе, что я и делаю, присаживаясь на корточки напротив Фреи. Сдвигаю волосы с ее лица, приподнимаю за подбородок, вынуждая смотреть на себя, и вижу скопившиеся в уголках потерянных глаз слезы, кровоподтеки от удара хлыстом, распространившиеся на щеке, а также красные ссадины на носу и губе, вероятно от тех же ударов. На шее замечаю еще покрасневшие зоны со стертой кожей.

— Она вернется домой, — говорю я, и Оливер гогочет.

— Ничего подобного.

— Всего лишь одну ее.

Встаю и разворачиваюсь к нему, сокращая сильно расстояние. Оливер окидывает меня изучающим взглядом сверху-вниз и обратно.

— Ничего. Подобного. — чуть не по слогам  цедит он мне в лицо, теряя последние остатки задора. Он зол. И зол довольно-таки давно, судя по всему.

Брови сгущаются к переносице на его лице, а глаза опасно блестят. Не успеваю я среагировать, как хлыст бьет меня по плечу, кое-как закрываю лицо, но тут же ощущаю жгучую боль в ухе. Оступаюсь на несколько шагов назад, выпрямляюсь и снова закрываюсь, получая очередной удар.

Оливер наступает. Каждый удар хлыстом горит огнём. Моей ошибкой становится то, что я на секунду поворачиваюсь к нему спиной, потому что слышу Фрею, и треклятые щупальцы хлыста поражают спину, в особенности лопатки.

Не сдерживаю глухой вскрик и опираюсь о стенку локтями, боясь коснуться спиной, но Оливер ногой бьет меня в живот. Искры в глазах, на мгновение весь подвал темнеет и снова вижу лицо Оливера полное гнева. Спина отнимается, а руки и бока ноют. Сжимаю кулаки и разжимаю, впиваюсь в ладони ногтями, чувствуя, как земля уходит из-под ног.

Все, что я вижу потом — перепуганное лицо Фреи.

***

Это продолжается каждый Божий день на протяжении следующих двух недель. Я прихожу к Оливеру, пообещав, что больше не буду страдать хернёй. Оливер, слабо, но верит. Он искушается, избивая хлыстом Фрею, уходит наверх, развлекается с блондинкой, в излюбленных традициях подвешивая ее за кисти к потолку, а после пьет до потери сознания.

Он окончательно подсел на наркоту, и теперь моей работой стало еще и встречаться с дилером по четвергам в семь сорок возле парка «Голубая Сирень».

Жирдяй и додик все больше стали по себе. Они видели, во что превращается Оливер, и терпеть его гнев им становилось все сложнее и невыносимее.

Так я оставался с Оливером один на один. Чем больше он употреблял, тем больше вспоминал детство, отца и их трудные взаимоотношения. Как отец его порол, уничтожал все, что ему было дорого и издевался, унижая за одно существование.

Неоднократно, когда я приходил ближе к вечеру, Оливер прятал лицо в коленках, держа между пальцев догоревший фитиль. Он с усердием отрывал голову, глядя на меня покрасневшими глазами, и требовал, чтобы я сходил в аптеку. И когда я уходил, он снова нажирался до потери сознания.

Про Фрею он забыл еще день на десятый, но ходить в подвал мне запрещал. Он забывал кормить ее, даже когда я ему напоминал. Собственно, еду и ему, и его двум пленницам носил тоже я.

На четырнадцатый день я все же нарушил данное Оливеру обещание и спустился в подвал, принес мак для связанной полной девушки и ее одежду, развязал веревки. Фрее же я предложил свободу.

Она, забитая в угол, не поднимала на меня глаз. Вся ее кожа была покрыта корочками от заживающих ссадин. Синяки тоже спадали, хотя один большой на бедре все еще оставался темным. Не скажу, что он ее уродовал. Мне даже нравилось, но, наверное, это было несколько неправильным.

Фрея не слушала меня, а если и слушала, то не подавала виду. Она сопротивлялась, когда я пытался словить ее взгляд, поднимая лицо за подбородок.

— Фрея, посмотри на меня.

Но и на просьбы она не отвечала. И я оставил ее там.

Еще через неделю я повторил попытку, но упрашивать не стал, отдал еду пухляшке и подхватил Фрею под мышки. Она повисла, не собираясь становиться ногами, и мне пришлось взять ее на руки. Больше она не противилась.

В тот день я высвободил сразу двух девушек, но Оливер об этом так и не узнал.

На «Форде» я подъехал к ее дому. Фрея сухими, потресканными губами прошептала: «нет», и я отвез ее к себе. Она заперлась в моей спальне и покидала ее только ночью, проносясь мимо меня (я спал все также в гостиной на диване) на улицу.

Однажды я проследил за ней, идя к многоэтажке в километре от наших домов. Фрея шла к краю крыши, когда я только поднялся на нее. В какой-то момент мне показалось, что она спрыгнет, но этого не произошло.

Так я следовал за ней два дня. На третий день ее не стало.

Я не сразу понял, что произошло, и куда она делась, пока не подошел к краю крыши и не посмотрел вниз.

Мне нечего было сказать и на ее похоронах, на которых были ее отец да я. На его рыдания и бурчания под нос: «это все из-за тех ублюдков», «они ее погубили» и «лучше бы она нашла себе порядочного мальчика» у меня не находилось мужества признаться и взять ответственность.

Я молчаливо смотрел на него, не уверенный, что вообще могу что-нибудь выдавить. В отличие от него, я все еще не мог поверить в ее смерть, хоть и видел ее тело, что с расстояния многоэтажки, что вблизи, когда подошел ближе, глядя на распростертый по асфальту труп и растекающуюся от него кровь.

Это я ее погубил. Я и тот мудила.

Пару дней спустя я вернулся в дом Оливера, чтобы проверить жив ли он. Он — да, но вот девушка блондинка, которая пришлась ему по вкусу — нет. Оливер раскинул свои конечности на диване, глядя на меня мутным взором.

Он меня достал.
Он и его рожа.

И я его убил. Без каких-либо игр, уловок, без какой-либо злости или агрессии. Нет. Просто задушил подушкой. Он и не сопротивлялся.

***

Заря раскрашивает небо в оранжевые и желтые цвета, смешивая их. Я стою на краю многоэтажки, ощущая наконец нахлынувшую боль. Это не так ярко и красочно, но это ноет. Это жрет меня изнутри, и чем больше я сдерживаю это, тем сильнее оно поглощает меня.

Я вижу ее лицо, ее слезы, ее боль… ее страдания и одиночество последних дней. Она не могла никому рассказать, ни с кем поделиться. Она молчала и закрывалась в себе, ставя между нами барьер. Я не знаю, почему так проникся ею, почему не убил ее, чтобы облегчить страдания. Я не понимал своих действий тогда и не понимаю сейчас.

Я не понимаю, почему хочу шагнуть. Может быть, это она вдохновила меня на это?

Взять и уйти. И ничего более.

Смотрю вниз, вспоминая во тьме ее тело. Теперь же там чистый асфальт.

Я убивал все, что могло вызвать проблемы, а насиловать девушек, а потом отсиживать срок — было проблемой. Так я уходил от трудности и ухожу по сей день. По этот день.

Я делаю шаг. Навстречу к ней.

Конец