Глава пятая - Стыд

Чон У пил. Достаточно, чтобы в целом сохранять рассудок, но и достаточно, чтобы перестать усердствовать мыслями о только что пережитом. Достаточно, чтобы гарантировать себе адское утро.

Это постыдно и едва ли уместно для пастора. И хотя формально это не возбраняется, такое поведение было чуждо самой природе Чон У.

Он с лёгким звоном поставил стопку рядом с почти допитым пивом, пока вокруг стоял оглушительный гомон бара. С ним никто не заговаривал — что, вероятно, было к лучшему, он боялся даже представить, как выглядит священник, пьющий в одиночестве. Он забился в самый тёмный угол и надеялся, что этого достаточно, чтобы оставаться невидимым.

Где-то впереди него ссорилась пара. За соседним столиком, однако, флиртовали, их голоса сливались в тихий, дразнящий шёпот.

Это странное сочетание, вместе с общим гулом, переполняло Чон У. До той степени, что ему хотелось просто заткнуть уши и закричать так громко, чтобы заглушить и то, и другое.

Но никакая комбинация ужасно конфликтующих звуков и холодного алкоголя не могла остановить одну и ту же мысль, что прокрадывалась обратно в его сознание.

Ту самую, от которой он изначально и пытался сбежать. Ту, от которой бежал большую часть своей жизни.

Возможно, он и правда никогда не любил Чжи Ын. Нет, возможно, он и не мог её полюбить.

Что, сколько бы раз они ни смеялись, ни праздновали, ни обнимали друг друга в самых, казалось бы, интимные моменты — Чон У не мог перестать жить во лжи.

Во лжи, о которой он, в самых потаённых уголках своего разума, тошнотворно догадывался. Которую он плел всё дальше и дальше, только ради того, чтобы жить той жизнью, которой ему положено жить. Если повторять одну и ту же ложь снова и снова, разве она в конце концов не должна стать правдой?

Когда он представлял себе брак, это был брак с ней. Если Чон У вообще думал о том, чтобы кто-то встретился с его родителями — и в итоге она встретилась, — это должна была быть Чжи Ын.

Чжи Ын, с её аккуратно уложенными волосами и хрупкой фигуркой.

Её привлекательность была для него сродни детской неприязни к овощам — вымученной, заученной, а не идущей от сердца.

И всё же, казалось, не было ничего дальше брака. Ничего дальше маленьких, но значительных формальностей, шагов, из которых должны состоять нормальные отношения. Не было совместной семьи, не было воображаемых интимных моментов, кроме того случайного сна о ней на днях.

Потому что он просто не мог.

Иногда, когда он молился в одиночестве, глубокой ночью, часто в такие вот ночи, он с горечью спрашивал: если Бог действительно существует, то зачем он создал Чон У таким, какой он есть, зная, что он по самой своей сути нечист?

Как Он может любить все свои творения одинаково, если не все они столь же чисты, как такие люди, как Сок Юн?

Сок Юн, который с добрыми глазами и любящей улыбкой принял Чон У в церкви. Показал ему истинное тепло, истинную чистоту. Ту любовь, которую Чон У никогда не мог бы вернуть.

Хотя в первые дни он иногда — и только иногда — ловил себя на том, что смотрит на Сок Юна чуть дольше, чем следует. На Сок Юна, с его добрыми, смеющимися глазами и неожиданно волевым подбородком. Его широкой улыбкой и розовыми губами — маленьким знаком юности на лице мужчины средних лет.

Это было просто бессмысленное физическое влечение — то же самое, что другие чувствуют к своим кумирам, будь то знаменитые актёры или талантливые спортсмены. Это нормально.

Но почему он никогда не ловил себя на том, что восхищается Чжи Ын таким же образом?

Даже когда пытался?

Где-то позади него рассмеялась девушка, и в ответ прозвучал низкий, дразнящий голос.

Чон У сжал губы, так сильно сжал кулаки, что костяшки побелели, выталкивая эту мысль прочь, и, вцепившись в ручку кружки, опрокинул остатки холодной жидкости в глотку.

Холод был неприятным, достаточно резким, чтобы отогнать эту вереницу мыслей.

Только чтобы впустить другую.

Это было воспоминание. О ледяных пальцах на его челюсти, сжимавших её мёртвой хваткой — хваткой, которая словно прожигала кожу, хотя и не была достаточно тугой, чтобы по-настоящему причинить боль. Чон У, захлёбывающийся горькой жидкостью.

Мун Чжо был нечто совершенно иное. Не как Сок Юн, который перестал вызывать у Чон У бабочек в животе и перехватывать дыхание очень давно, или как Чжи Ын, один взгляд на которую вызывал лишь уколы ноющих воспоминаний и глодающей вины.

Мун Чжо — это долгие ночи уставившегося в потолок взгляда и молитв, обречённых остаться без ответа.

В животе у Чон У защекотало. На сей раз это было не волнение.

Он с силой поставил кружку, услышав за спиной чей-то испуганный вздох. Но его желудок переворачивался слишком мучительно, чтобы его это волновало. Нащупывая дорогу, он неловко полез в карман, оставил смятые купюры на столе, поднялся и, расталкивая локтями толпу, выбрался на улицу, опустив голову, чтобы не встречаться ни с чьим взглядом.

Он попытался идти — пошатываясь, как можно дальше от бара и любых любопытных глаз, но успел отойти всего на пару кварталов, прежде чем сдержаться было уже невозможно.

Его вырвало. Прямо на обочине, в грязный снег.

Чон У тяжело дышал, вытирая рот тыльной стороной ладони. Всё его тело дрожало, всё ещё оправляясь от конвульсий тошноты.

Позади него прозвучали шаги. Тихие, размеренные, показавшиеся смутно знакомыми.

Чон У замер. Его не должны были видеть в таком состоянии.

Он попытался побежать, но ему было трудно удержать равновесие. Он никогда не был таким слабым на алкоголь.

Он снова споткнулся, оступившись о неровный тротуар. Он быстро потерял равновесие — его изначально было не так много. Чон У закрыл глаза, приготовившись к жёсткому падению.

Но падение не состоялось.

Его нос заполнил знакомый древесный аромат дорогого парфюма. Твёрдая, уверенная рука обвилась вокруг его торса.

***

Чон У чувствовал твёрдую руку Мун Чжо на своём плече, что вела его по бесконечному тротуару. Горло пересохло, словно в пустыне. А шаги Мун Чжо, мерные и тяжелые, отдавались в его черепе извращенным метрономом, отсчитывающим последние секунды.

Чон У не отрывал взгляда от затылка Мун Чжо, от его безупречной осанки. Такой уверенный в себе, всё так же до боли спокойный и незыблемый — в то время как весь мир Чон У кружился в хаотическом водовороте.

Они вышли к скамейке, и Чон У безвольно рухнул на неё с глухим стоном. Он тут же сгорбился, сдавленно простонав. Желудок всё ещё сводило судорогой.

Мун Чжо стоял над ним, безмолвно наблюдая.

Чон У ненавидел это. Он ненавидел сам факт этого пристального внимания.

— Ты пьян, Чон У-я? — его голос был тихим, почти ласковым. Чон У не выпрямился, его взгляд упрямо был прикован к начищенным туфлям Мун Чжо. Привкус рвоты всё ещё стоял в горле.

Мун Чжо опустился на колени, оказавшись с Чон У на одном уровне.

— Чон У. Посмотри на меня, — сказал он, всё так же терпеливо. Глаза Чон У упрямо оставались прикованными к земле. Он знал, что ведёт себя по-детски.

Мун Чжо испустил лёгкий вздох, окрашенный чем-то, что наверняка было разочарованием. Чон У крепко зажмурился, вспомнив, как точно так же вздохнула Чжи Ын перед тем, как уйти.

— Тогда уходи, — пробормотал он. — Просто уйди, как и все остальные.

Мун Чжо сохранял молчание, и тишину между ними заполнял лишь ровный звук его дыхания.

— Я ненавижу тебя, — прошептал Чон У, взгляд его метнулся вверх, чтобы встретиться с взглядом Мун Чжо.

С Мун Чжо, который был абсолютно спокоен. С Мун Чжо, чьи тёмные глаза выделялись ещё сильнее в ночи. С Мун Чжо, который задержался так допоздна, чтобы помочь ему, что даже не был в своей рясе.

Взгляд Чон У задержался на его фигуре дольше, чем он хотел бы признать.

— Я не думаю, что это правда, Чон У-я, — ответил Мун Чжо тоном, каким обычно говорят с малышом, закатившим истерику.

Чон У покачал головой.

— Нет. Я... я ненавижу тебя каждой клеткой своего тела, — сказал Чон У, повышая голос. Мун Чжо лишь кивнул, тихо напевая себе под нос.

— Я ненавижу твоё отношение — то, как ты ведёшь себя, словно ты всем этим выше, — тараторил он. — Я ненавижу твою манеру речи, будто ты всю жизнь репетировал чёртов сценарий.

Я ненавижу твою улыбку — нет, я ненавижу твой дурацкий смех. — Он сказал это, поднимая палец, чтобы ткнуть Мун Чжо в лицо — возможно, просто чтобы проверить, действительно ли его кожа так же мягка, как выглядит.

Слова были уродливы, и Чон У знал это. Он не был уверен, действительно ли он так думает или просто пытается вывести из равновесия старшего.

***

Мун Чжо ненавидел запах алкоголя.

Вообще-то, он презирал его в принципе. По его мнению, это была безрассудная и жалкая пародия на силу, сила, что была слишком доступна.

Его вонь была не чем иным, как напоминанием о неуклюжих кулаках и ночах, проведённых запертым в своей комнате, под нескончаемые крики и вопли.

С самых юных лет он не мог выносить даже нахождения в одной комнате с пьющим. После его преображения это стало особенно невыносимо, и единственное, к чему он со временем научился терпеть, — это церковное вино; он никогда даже не заходил в бары.

И потому он лишь наблюдал со стороны, как Чон У, пахнущий разочарованием и досадой, пошатываясь вошёл в бар. Он мог лишь наблюдать, как тот пил кружку за кружкой, чувствуя всё его горе, его гнев и его фрустрацию даже снаружи, за стенами здания.

Но сейчас, когда дыхание Чон У пахло алкоголем, а его тёплый палец тыкался в лоб Мун Чжо, лепеча восхитительный вздор о ненависти и злости, — Мун Чжо обнаружил, что просто не может отвести взгляд.

Он не мог оторвать глаз от кожи Чон У, румяной и манящей, так и просящей, чтобы в неё впились зубами, чтобы её лелеяли и боготворили. Или от его губ, розовых и трепещущих от переполнявших его человеческих эмоций. Эмоций, что противоречили каждому его слову.

Эмоций, которые Мун Чжо тоже не мог перестать чувствовать. Ощущать их всякий раз, когда Чон У тыкал в него, лишь чтобы тут же отдернуть руку.

Было так жестоко со стороны Чон У — так стремительно лишать его этого наслаждения, чтобы затем так же внезапно вернуть и вновь опровергнуть его.

Это напоминало грубый, но приятный цикл — чувствовать Чон У, а затем чувствовать ледяную пустоту.

Чон У. Ничего. Чон У. Ничего. Ровный пульс, от которого Мун Чжо чувствовал себя по-настоящему, до глубины души живым.

— Чон У-я, — произнёс он, пока тот продолжал нести вздор. — Ты же понимаешь, что делаешь, верно?

Челюсть Мун Чжо дёрнулась, когда Чон У ткнул в него ещё раз — в последний раз, после чего он схватил его за руку. Сначала чуть слишком резко для своего вкуса, и, вероятно, для Чон У тоже, поэтому он ослабил хватку.

Но это не имело значения. Мун Чжо просто держал его, пальцы потирали его мягкую кожу, лелея её, боготворя. И Чон У замолк. Всё, что слышал Мун Чжо, — это учащённый стук его сердца и лёгкое прерывистое дыхание.

Он перевернул его руку и прижался носом к коже на запястье Чон У, прильнув к ней. Пахло так восхитительно — он не мог надышаться. Мун Чжо выдохнул дрожаще и посмотрел на Чон У.

Глаза Чон У были немного затуманены, но они следили за Мун Чжо, улавливая малейшие движения. Мун Чжо наклонился вперёд и прикоснулся губами к коже Чон У.

Он ничего не делал, просто замер, паря лицом над его кожей, едва касаясь её губами. Обещание. Возможно, какая-то извращённая форма поклонения. И тогда — он почувствовал его. Мерцающую форму удовольствия, признательности. Не своей. Но Чон У.

Слабая искра, но все равно живая.

И Мун Чжо отчаянно жалел, что Чон У был нетрезв, чтобы ощутить это в полной мере. Он желал, чтобы Чон У запомнил такие моменты.

Он жаждал, чтобы Чон У был в здравом уме и мог по-настоящему понять, что происходит, чтобы добровольно отдать себя Мун Чжо. Или даже чтобы контролировал самого Мун Чжо. Это стало бы идеальной завершающей деталью в том произведении искусства, что Мун Чжо создавал и взращивал с самого первого дня в церкви.

— Ты ненавидишь меня? — прошептал он, улыбаясь в его кожу. Чон У зашевелился под его взглядом, напрягшись. Его колено коснулось подбородка Мун Чжо.

— Да, — бездыханно ответил Чон У. Мун Чжо улыбнулся, положив руку на колено Чон У. Ощущение вспыхнуло снова, угрожая разгореться во что-то большее. Это было восхитительно.

Он использовал это как рычаг, поднимаясь с земли. Чон У смотрел на него снизу вверх, откинувшись на спинку скамейки.

Мун Чжо протянул руку.

— Пойдём, Чон У-я, — сказал он, подзадоривая. — Я тебе помогу.

В ответ Чон У поднял руку, и его тёплые, дрожащие пальцы сомкнулись вокруг руки Мун Чжо.

***

Мун Чжо бережно уложил Чон У в машину. Он бесшумно устроился рядом, чтобы не потревожить его, и захлопнул дверь с тяжёлым, глухим стуком.

— И ещё один? — раздался голос с водительского места. — Разве ты не разделался с той девушкой только что?

Мун Чжо поднял глаза к зеркалу заднего вида, где встретились с его взглядом морщинистые, испытующие глаза Бок Сун.

— Рад снова видеть вас, сестра Бок Сун, — сказал он, и в его голосе прозвучала лёгкая, почти насмешливая почтительность.

Она коротко фыркнула.

— Ты становишься жадным. Только не начни работать спустя рукава, — пробормотала она, но Мун Чжо слышал, что она всё равно улыбается.

Бок Сун была самым первым человеком, который проявил к Мун Чжо хоть какое-то подобие тепла. Тепла, которое он не то чтобы предпочитал, но и не возражал против него. Именно она привела его в церковь много-много лет назад, и в обмен на её бесконечную, удушливую заботу он выполнял для неё разные поручения, прежде чем в итоге выучиться и стать священником.

Поручения, которые, оглядываясь назад, должны были бы вызвать у Мун Чжо больше подозрений. Уборка загадочных пятен, вынос тяжёлых, дурно пахнущих мешков.

То, о чём ему, вероятно, следовало доложить, несмотря на его долг перед Бок Сун. И всё же он хранил всё это — все секреты, все случайные исчезновения в городе и тёмные пятна на полу подсобок. Он собирал их, как коллекционер, пока не пришёл момент разом поквитаться с долгом.

— Полагаю, вы правы, — в раздумье пробормотал он, глядя на задремавшего Чон У и следя за ритмичным подъёмом и опусканием его груди. — Но всё же спасибо за помощь с ней. Как всегда.

Бок Сун рассмеялась — смехом, который казался ей совершенно несвойственным. Слишком хрупким, выдававшим её возраст и ту хрупкость, что она так тщательно скрывала.

В отличие от Мун Чжо, Бок Сун обратилась, когда была уже на закате жизни, и у неё не было никаких угрызений совести насчёт того, чтобы использовать это себе на пользу.

Он мог это оценить. Игра, будь то роль простодушной старушки или любимой и приветливой монахини, всё равно, в сущности, — форма искусства. А Мун Чжо едва ли из тех, кто станет смотреть свысока на любое искусство — каким бы нетрадиционным оно ни было.

— Это едва ли был честный обмен, — сказала она, заводя машину. Та вздрогнула, двигатель нехотя чихнул и ожил. — Ты оставил мне так много крови, будто я какой-то благотворительный случай, — фыркнула она. — Возьми себе побольше от этого, почему бы нет? Эта старушка может сама о себе позаботиться.

Мун Чжо усмехнулся, откинувшись на спинку сиденья и глядя в окно. Он это точно знал.

— Возможно, — сказал он, и его взгляд снова упал на Чон У, когда он протянул руку, чтобы нежно коснуться кожи его руки, прислушиваясь к тихому стуку его сердца. Чон У слегка пошевелился. Мун Чжо не мог сдержать улыбку.

— Но этого я убивать не собираюсь, — сказал Мун Чжо, и в его голосе прозвучала нотка непререкаемой окончательности. Он принял это решение за последние пару дней, проведённых с Чон У.

— О? — произнесла Бок Сун, и её глаза тут же снова устремились к Мун Чжо в зеркале. — Ты наконец-то кого-то обратишь?

Мун Чжо замер, на мгновение постучав пальцами по коже сиденья.

Бок Сун заметила. Она всегда замечала.

— Мун Чжо. Не будь глупцом, — резко сказала она.

Мун Чжо прекратил барабанить пальцами.

Он знал, что последует. Сколько раз он слышал истории о таких, как он, которые теряли голову, слишком привязываясь к тем, кого положено считать чем-то меньшим — просто пищей?

Всегда кончалось одинаково — горем, предательством или страхом.

Такие существа, как он, могут привязаться так сильно лишь раз в жизни.

Любая привязанность — всегда слабость, неважно, кто ты. Но для его рода это хуже почти в геометрической прогрессии.

Существует много других, подобных ему. Фактически, по всему миру есть целая сеть его сородичей. А значит, остаться полностью анонимным, полностью неизвестным невозможно. Особенно потому, что не все так искусны в своём деле, как Мун Чжо.

Так сильно привязываться и так много о себе раскрывать считается крайним эгоизмом. Но Мун Чжо плевать, что думают остальные его сородичи. Он давно уже отгородился от них.

Ему всё равно, если они придут с проверкой. Пока нет, по крайней мере. Он ещё не закончил свою работу — нет, он даже не начал.

— Не ваша задача меня отчитывать, — сказал Мун Чжо. В его голосе не было гнева. Он даже не был особо раздражён. Он просто спокойно и чётко устанавливал границу. Безупречно исполнено.

Бок Сун снова рассмеялась, издав неприглядный хриплый хохот — совсем непохожий на нежный смех из прошлого, — и лихо вильнула на дороге. Спящее тело Чон У наклонилось вперёд, и Мун Чжо пришлось — снова — упереть ему навстречу твёрдую руку, чтобы удержать его на месте.

Вот и всё.

Она актриса, но для Мун Чжо — недостаточно хорошая. Его взгляд скользнул к Чон У. Всё ещё спит. Он убрал руку.

Он улыбнулся про себя, откинувшись на прохладную кожу сиденья.

***

Веки Чон У тяжело приподнялись, зрение было затуманенным. Его встречали раскалывающаяся голова и яркий солнечный свет, пробивавшийся сквозь окна.

Что-то холодное касалось его, скользило по задней стороне шеи — должно быть, это и разбудило его. Он с любопытством повернул голову, и его щека коснулась мягкой, но чужой подушки. Сознание его метнулось вперед, в то время как тело оцепенело и отказалось слушаться.

Над ним стоял Мун Чжо и смотрел на него с пустым, нечитаемым выражением лица, вытянув руку.

Чон У вскрикнул, беспорядочно задергав ногами. Мун Чжо убрал руку, его выражение не изменилось.

Чон У отпрянул, ударившись головой о спинку кровати, и вскрикнул от пронзившей голову боли. Мун Чжо лишь с секунду понаблюдал.

Мун Чжо сел рядом с ним, матрас прогнулся под его весом, и он тихо цокнул языком. Физически он не теснил Чон У, но тот понимал своё положение — в ловушке. Голова не переставала раскалываться от боли.

— Что ты делаешь в моём доме? — выкрикнул он, тяжело дыша. Мун Чжо смотрел на него мгновение, его тёмные глаза, казалось, обшаривали всю его фигуру, прежде чем подняться к лицу. Чон У никогда не чувствовал себя более уязвимым.

— Это не твой дом, — сказал Мун Чжо, и уголки его губ дрогнули в намёке на улыбку.

Чон У моргнул.

Он посмотрел мимо Мун Чжо — по-настоящему посмотрел. Впервые увидел оголённые, аскетичные стены. Стены, выкрашенные в такой тусклый серый цвет, что комната казалась тюремной камерой.

Он опустил взгляд, наконец осознав непривычность матраса, который был жёстким, словно на нём никогда раньше не спали, в то время как его собственная кровать от долгого пользования стала мягкой.

— О, — прохрипел он, и голос его сорвался.

Мун Чжо наклонил голову вперёд.

— О, — повторил он эхом, и в этом звуке слышалось тихое наслаждение.

Чон У отполз. Ему казалось, что он дрожит. Руки его сцепились под одеялом, наброшенным на него, и он повторил про себя несколько молитв.

— Почему... почему я в твоём доме? — спросил Чон У, наконец собравшись. Его голос был тихим. Мун Чжо слегка подвинулся, приблизившись к Чон У на кровати.

Дыхание Чон У стало прерывистым, и он отстранился так далеко, как только мог. Его голова снова ударилась о спинку кровати, хотя на этот раз боль была гораздо слабее.

Он ничего не помнил. Помнил только Чжи Ын. Горло сжалось при одной мысли о ней. Потом бар. Но Чон У обычно не увлекался выпивкой.

— А как ты думаешь? — сказал Мун Чжо, и на его губах снова расцвела улыбка. Казалось, ему это нравилось. Паника Чон У, его смятение.

Так он и поступал всё это время, не так ли? Глумился над ним.

Ещё с той роковой первой встречи с Чжи Ын. С самого первого дня, когда Мун Чжо появился в их церкви, даже тогда он смеялся над Чон У, выжидая, когда тот допустит хоть малейшую оплошность.

А теперь Мун Чжо, возможно, видел его пьяным. Смотрел на него свысока за это. Словно он знает — считает, что Чон У нечист. Недостоин своей должности.

Чон У на мгновение отвел взгляд, сжав кулаки.

— Что ты пытаешься сделать, Мун Чжо? — спросил Чон У. Его голос звучал громче, но всё равно дрожал. Он взглянул на Мун Чжо.

Чон У замер. Ему пришлось перевести дух. Он никогда не видел Мун Чжо таким — нахмуренным, с полуоткрытым ртом. Улыбка с его лица полностью исчезла. Чон У отвел взгляд от его губ, чтобы продолжить.

— Ты не можешь... это неправильно, Мун Чжо, — сказал он, хотя и сам не очень понимал, что говорит.

Было странно. Он так много раз думал о том, чтобы вот так противостоять Мун Чжо, но теперь, когда наконец представился случай, он не мог придумать, что сказать.

Мун Чжо сократил дистанцию между ними ещё больше, его выражение снова стало твёрдым. Чон У попытался съежиться ещё сильнее, но пространство между ними было ограниченным. Его сердце бешено колотилось. Он упустил свой шанс хоть как-то повлиять на разум Мун Чжо.

Однако Мун Чжо ничего не сказал. Вместо этого он поднял руку и костяшками пальцев нежно коснулся щеки Чон У. Тот открыл рот, чтобы возразить, но слова застряли в горле. Пальцы Мун Чжо перешли к тому, чтобы завести волосы Чон У за ухо.

Его глаза встретились с глазами Мун Чжо. Тот снова улыбался, в уголках его губ наметились слабые, невидимые прежде ямочки. Чон У замер.

— Если я нечист, тогда... тогда и ты, должно быть, нечист, — выпалил Чон У, резко отводя взгляд и опуская руку Мун Чжо. — Так что что бы ты здесь ни делал... это не работает, ясно?

Мун Чжо замер, его рука всё ещё застыла в воздухе перед Чон У. Он снова нахмурился, и на его лице появилось растерянное выражение. Он молчал слишком долго, склонив голову набок. В животе у Чон У выросла тяжёлая яма. Неужели он всё совершенно не так истолковал?

— Чон У-я, кто сказал, что ты нечист? — спросил он, опуская руку на ногу Чон У поверх одеяла.

— Не... не будь глупцом, — сказал Чон У, и его голос приобрел несвойственные ему нотки высокомерия. Он же выше Мун Чжо, верно? Можно и вести себя соответственно.

— Неправильно делать то, что ты делаешь, — сказал он, отводя взгляд от Мун Чжо.

— Меня не заботит, что правильно, Чон У-я, — сказал Мун Чжо. Чон У нахмурился, чувствуя, как что-то гложет его изнутри. Не вину, не стыд. Смятение.

— Что? Это же не... — начал Чон У. Это не имело смысла, но он не мог этого высказать. Он был так напуган. Напуган тем, что может последовать, если он спросит, тем, что может узнать, или тем, как он будет выглядеть. Напуган тем, куда может завести Мун Чжо. Он снова посмотрел на Мун Чжо.

Мун Чжо наклонился ближе, сжимая колено Чон У. Это было странно своевременно, действие, совершённое в самый нужный момент, так что нить, за которую пытался уцепиться Чон У, ускользнула, прежде чем он успел что-либо обдумать.

Мун Чжо наклонил голову вперёд. Он приблизился ещё больше, возможно, ближе, чем они когда-либо были, за исключением разве что того раза после ухода Чжи Ын из церкви. Чон У крепко зажмурился. Он не знал, что делать, и его тело тоже не знало.

В его животе стояло какое-то извращённое тепло, порхали бабочки, которых он никогда не чувствовал с Чжи Ын. И всё же его разум не прекращал гоняться за дикими теориями, а внутренний голос твердил бежать при первой же возможности.

Но Чон У остался. Он не оттолкнул Мун Чжо. Не возразил. Ему казалось, что он не хочет этого.

Мун Чжо наклонился так, что их носы соприкоснулись. Их губы разделяло всего лишь дыхание. Чон У открыл глаза, ошеломлённый этим щекочущим прикосновением. Мун Чжо улыбался ему в ответ.

Его другая рука легла на щеку Чон У, приподнимая его голову. Чон У вздрогнул от его прикосновения.

— Для меня ты нечто гораздо большее, чем просто чистый, Чон У-я, — сказал он. Что-то ужасное сжалось в животе у Чон У. Он не знал, откуда оно взялось. Может, от того, как Мун Чжо смотрел на него — с таким благоговением, с такой поразительной теплотой. Или, может, от того, что они были так близко, что Чон У уже не понимал, слышит ли он собственное дыхание или дыхание Мун Чжо.

— Да что с тобой не так? — прошептал он. Его голос дрожал, когда он встречал взгляд Мун Чжо. — Кто ты на самом деле, Мун Чжо?

Мун Чжо всё равно наклонился ближе, игнорируя вопрос Чон У. Словно его тело двигалось против его воли, руки Чон У потянулись к свободной рубашке Мун Чжо, сжимая ткань. Он собирался оттолкнуть его, но не мог заставить себя сделать это.

Их губы коснулись друг друга. Чон У с удивлением обнаружил, что губы Мун Чжо были мягче, чем казалось. Может, даже мягче, чем у Чжи Ын.

Взгляд Мун Чжо на мгновение скользнул к губам Чон У, прежде чем снова подняться. Мун Чжо вздохнул, и его дыхание коснулось кожи Чон У, заставив его снова содрогнуться. Он вдруг вспомнил свой сон. Вспомнил долгие ночи, проведённые в мыслях о нём, в жажде обладать хоть частью его. Чон У сглотнул, пытаясь отогнать воспоминание.

Словно слыша его мысли, Мун Чжо нахмурился и отстранился. Чон У попытался не смотреть на него с тем вожделением, что переполняло его сейчас.

Мун Чжо отдалился. Пустота наступила внезапно и резко.

— Пока нет, — тихо сказал он. Его голос был окрашен разочарованием, отчего он звучал почти расстроенно. Почему-то от этого у Чон У сжалось горло.

Он слез с кровати, отошёл от Чон У, на этот раз повернувшись спиной. Чон У смотрел на его спину, на подъём и опускание плеч.

Он мог бы двинуться сейчас. Но не сделал этого.

Те же самые мысли снова подкрались к нему. Но на этот раз речь шла не о том, чего он не может чувствовать.

А о том, что он чувствует.

Чон У не был напуган. Даже если Мун Чжо не тот, за кого себя выдает. Даже если Мун Чжо только что показал, как легко может поймать его в ловушку, как легко может заставить замереть.

Чон У был разочарован — и к этому чувству прилипло нечто вроде сожаления.

Какая-то извращённая часть его разума жаждала снова потянуться к нему. Та же самая часть, что проигрывала звук дыхания Мун Чжо на повторе, представляя, что могло бы быть, замкни Чон У это расстояние между их лицами, их губами вместо Мун Чжо.

— Ты поймёшь, — наконец произнёс Мун Чжо, выдергивая Чон У из его размышлений. — Ты сам придёшь ко мне, — кивнул он самому себе. — Так и произойдёт.

В дверь прозвенел звонок, заставив Чон У подпрыгнуть. Он прорезал напряжённую атмосферу комнаты.

Он увидел, как Мун Чжо застыл. Тот повернул голову, и его взгляд затвердел так, что это выглядело неуместно на утончённых чертах Мун Чжо.

Он поднялся, вздохнув про себя. Чон У почувствовал его отсутствие ещё до того, как увидел — матрас медленно приподнялся. Он не мог заставить себя смотреть на Мун Чжо, пока тот пересекал комнату, его шаги были непривычно бесшумны на ковре.

Дверь за ним аккуратно закрылась, и Чон У выпустил воздух, не осознавая, что задерживал дыхание. Мун Чжо даже не удостоил его второго взгляда. Почему-то отсутствие Мун Чжо ощущалось хуже, чем его присутствие.

И Чон У не знал, показалось ли ему — щёлчок поворачивающейся дверной ручки. Затем — звук удаляющихся шагов. Это вызывало у него досаду — нет, даже злость. Мун Чжо мог уйти, а Чон У вынужден был оставаться в комнате, полной постыдных воспоминаний.

Чон У сжал кулаки, холодный материал матраса собрался под его пальцами. Он посмотрел в сторону и впервые увидел деревянный комод. Из одного из ящиков торчало нечто до жути знакомое.

Оно было зелёным — какая-то ткань, возможно. Узор на ней будоражил что-то в глубине его памяти, чего он не мог ухватить.

Он осторожно огляделся, затем потянулся к ящику и открыл его.

У него похолодело внутри.