Заветное
День начался сумбурно. Фёдор Алексеевич за всю ночь так и не смог сомкнуть глаз, чтобы окунуться в сон: никак его разум, сколько бы ни пытался, не мог переварить слова, брошенные Яковом накануне. Всё в нём, внутри него, перевернулось, и он, в ожидании восхода солнца, сидел смирно в выделенной для него комнате, не шевелясь, только держа руки сцепленными в замок на коленях – в этом положении хирург обнаружил себя, когда, наконец, пришёл в сознание. На полу прямо под его головой красовалось кровавое пятно, а на лице, от ноздрей до подбородка – засохшие малиновые дорожки. Разумов вздохнул, но был слишком уставшим, чтобы придавать этому какое-либо значение, поэтому, даже не умывшись, поспешил покинуть комнату и направиться к Герману. За поручением.
По дороге он встретил Соль, коротко его поприветствовал, но прошёл мимо, стараясь не обратить внимания на его разговор. Краем уха зацепил только, что речь его шла о вчерашней ярмарке. Андрей Николаевич, впрочем не удивлённый поведением хирурга, только пожал плечами, однако решил не досаждать, разглядев получше лицо Фёдора: осунувшееся и бледное, но с чернеющими кругами вокруг глаз, прикрытых от недосыпа и усталости, и следами пущенной из носа крови. В мыслях Соль сравнил его с потрёпанной тряпичной куклой – но не для того, чтобы испытать к нему жалость, возможно, именно для того, чтобы взрастить в себе уважение к этому бедолаге, потому как он никогда ещё не видел такой жертвенности в попытках доказать свою значимость.
У Разумова мыслей никаких ровным счётом не было: был только неразборчивый шёпот где-то глубоко внутри сознания, к которому он уже постепенно начинал привыкать. Даже иногда нарочно пытался прислушаться, чтобы понять яснее, чей это голос и что он пытается донести. В этом, ему казалось, была капля того, чего всё время опасался Гриша – безумия, правда, его это нисколько уже не пугало, даже веселило немного.
Оказавшись напротив нужного кабинета, Фёдор Алексеевич набрал в лёгкие побольше воздуха и приобрёл совершенно другое лицо, с трудом выдавив из себя выражение чистейшего умиротворения – даже слегка улыбнулся уголком губ. Постучал в дверь и, дождавшись приглашения, позволил себе войти. Крафт стоял у окна спиной к нему и разглядывал унылый пейзаж, где очень-очень далеко, почти на горизонте, медленно поднималось, расплываясь в небе как акварельные краски, тяжёлое чёрное облако.
– Пожар там, – прохрипел он. – Часа через три привезут.
Фельдшер обернулся.
– А... ты... – лицо его омрачилось. – Что хотел? говори.