Глава 18 или первородная депрессия

Удар. Темнота. Опять.

Этот цикл превращался в какую-то дурную бесконечность. Кажется, Вселенная просто не могла оставить меня в покое, не приложив чем-нибудь тяжелым по затылку хотя бы раз в неделю.

«Да сколько, блядь, можно?!» — крик застрял где-то в пересохшем горле, превратившись в хриплый выдох.

Честно, я на грани. Внутри всё просто выкипало от бессильной ярости.

Пытаешься быть «хорошей девочкой» — на тебя объявляют сезон охоты. Решаешь примерить роль злодейки — за твоей головой выстраивается очередь из праведников с факелами. Пытаешься просто забиться в угол и никого не трогать — и вуаля, ты снова главная мишень в чьем-то безумном тире. Весь мир словно сговорился: «Убей её, это весело!»

Когда же вы все от меня отъебетесь?

Голова не просто болела — она превратилась в раскаленный колокол, по которому методично лупили кувалдой. Попробовала открыть глаза, но веки весили тонну, а мир за ними тонул в кровавом тумане. Странно. Обычно я восстанавливаюсь по щелчку пальцев, но сейчас регенерация ползла со скоростью раненой улитки. Горький, металлический привкус во рту и жжение в венах подсказали ответ.

Вербена.

Черт. В крови плескалась эта дрянь, блокируя мои силы и превращая каждый вздох в пытку. Кто же у нас такой самоуверенный и изобретательный?

Я начала перебирать варианты, отсекая лишнее. Братья Сальваторе отпадают — эти «герои» сейчас мирно гниют в склепе, запертые в своих уютных гробах. Малышка Гилберт и её группа поддержки? Слишком мелко, они бы не рискнули действовать так чисто. Да и зачем им это?

Оставался только один кандидат, способный на такую методичную жестокость и обладающий достаточным запасом терпения, чтобы выследить меня. Тот, кто слишком долго варился в этой сверхъестественной каше и сохранил рассудок (или окончательно его потерял).

Аларик Зальцман.

Ну что ж, Рик... Надеюсь, ты подготовил надгробную речь. Потому что, когда вербена выйдет из моей системы, одной головной болью ты не отделаешься.

Холодный душ обрушился внезапно, выбивая остатки сознания из сонной одури. Ледяная вода стекала по лицу, забираясь под одежду, но это было лишь верхушкой айсберга. Стоило мне дернуться, как запястья обожгло нестерпимой, пульсирующей болью. Кожа шипела и плавилась — веревки, пропитанные концентрированным настоем вербены, впивались в мясо до костей.

Я чувствовала, как яд циркулирует по венам, превращая кровь в жидкий свинец. Каждое движение отзывалось электрическим разрядом в позвоночнике.

— Доброе утро, дорогая, — раздался сухой голос.