Семейные узы

   Солнечный луч, пробившийся сквозь неплотно задернутые шторы, полоснул Мартина по глазам, заставляя его болезненно поморщиться. Голова отозвалась тупой, ритмичной пульсацией, напоминающей удары молота по наковальне. Похмелье было не самым сильным в его жизни, но вполне ощутимым, чтобы каждое движение вызывало тихий стон.
   Мартин осторожно повернулся на бок, ожидая почувствовать рядом тепло чужого тела, но постель была пуста. Лишь примятая подушка и едва уловимый запах геля напоминали о том, что ночью здесь кто-то был. На тумбочке, рядом с лампой, он обнаружил аккуратно расставленный набор: высокий стакан воды, две таблетки обезболивающего и сложенный листок бумаги.
Мартин жадно выпил воду, проглотил таблетки и только потом развернул записку.

Доброе утро. Вчера вечером я говорил с Грейсон, она попросила зайти сегодня в управление. Нужно разобраться с бумажной волокитой, показаниями и прочей морокой, раз мне стало лучше. Не беспокойся за меня, отдыхай. Постараюсь не задерживаться.

   Мартин откинулся на подушки, глядя в потолок. В голове, словно вспышки старой кинопленки, начали прокручиваться события прошлой ночи. Сначала они были туманными, но постепенно обретали резкость, от которой уши Мартина начали гореть.
Он вспомнил бар. Вспомнил, как набрал номер Клэр. Боже, он действительно это сделал? Он отчетливо вспомнил свой пьяный, дрожащий голос, как он жаловался ей на свои "странные мысли" о Джеймсе, как едва не рыдал в плечо, изливая душу женщине, с которой давно расстался. Ему хотелось провалиться сквозь землю прямо сейчас. Это было унизительно, нелепо и совершенно не в его стиле.
   А потом... дом. Джеймс. Мартин помнил, как тот помогал ему умываться, как бережно переодевал и даже поменял повязку. Помнил ощущение крепких объятий и то, как он сам, словно утопающий за соломинку, цеплялся за Джеймса, умоляя его не уходить.

— Черт... — выдохнул Мартин, закрывая лицо руками.