Между моргом и айяуаской
Между моргом и айяуаской.
Москва была другим миром. Мы жили и работали вместе. И впервые у нас появилось пространство — не только физическое, но и психологическое. В нём постепенно растворялся призрачный, но едкий запах материнского халата и старой кухни, заменяясь запахом его кожи и антисептиков.
Изредка, в моменты усталости или сомнений, я ловил себя на том, что внутренним слухом всё ещё жду её шагов за дверью, её голоса, раздающего оценки. Но с каждым днём этот голос звучал всё тише, пока не стал похож на далёкое эхо из другого, почти забытого тоннеля.
Наше важнейшее совместное дело сложилось не сразу. Мне нужно было проучиться на инфекциониста и хотя бы месяц-другой прожить в Перу — прежде чем считать себя готовым. И уже потом сопровождение первой VIP-группы стало настоящим крещением.
Это крещение требовало подготовки. У меня за плечами был год в патологоанатомическом отделении — год, научивший меня ставить окончательные диагнозы, когда уже ничего нельзя изменить. Теперь мне предстояло научиться ставить предварительные — и вовремя их снимать. Андрес, прагматик до мозга костей, сразу обозначил условие: «Ты — наш главный врач на маршруте. Значит, должен быть настоящим врачом для Перу, а не для морга».
За четыре месяца я прошёл то, что называлось «первичной специализацией на рабочем месте». Москва, инфекционная больница на Соколиной горе. Я вписывался в график дежурств, как когда-то в Екатеринбурге — в график его приездов. Только теперь это была не тихая тоска ожидания, а рёв и вонь живого ада: тропические лихорадки у иностранных студентов и путешественников, гепатиты, кишечные инфекции, паразитарные инвазии — симптомы, которые я должен был научиться отличать от «духовного кризиса» клиента после айяуаски. Меня учили видеть за лихорадкой — малярию, за головной болью и светобоязнью — менингит, за слабостью — молниеносный гепатит.
Это была прививка от романтики. Пока я читал про духов гор, я учился подбирать антибиотики и назначать инфузии от обезвоживания. Андрес был прав: наша магия должна была стоять на твёрдом фундаменте полевой медицины. Мой сертификат инфекциониста уже лежал в московском столе, соседствуя с книгами об инках — символы двух миров, которые мне предстояло соединить.
Теперь я был тем, кем должен был стать: тем, кто мог заглянуть в лицо тропической болезни и не отвести глаз. Патологоанатом во мне видел, чем это может кончиться. Новоиспечённый инфекционист должен был этого не допустить.