Глава 16: Рождение монстра
2004 год. 5 января. Нижний Новгород.
За окном выл серый приволжский ветер, швыряя в стекло сухую снежную крупу. В квартире пахло пряным тестом, дешёвой колбасой и сухими травами. В те годы доставка пиццы казалась чем-то из американских фильмов, и Никита, шестнадцатилетний брат Петра, сегодня решил шикануть на деньги, которые родители оставили на продукты.
Пётр Захарович сидел в своей комнате, подтянув колени к подбородку. На столе под тусклой лампой лежал потрёпанный том Гоголя. Двенадцатилетнему мальчику казалось, что ,,Вечера на хуторе близ Диканьки,, куда уютнее, чем то, что происходило за дверью. Там, в большой комнате, гоготали друзья Никиты, гремели бутылки пива Балтика и раздавался этот невыносимый аромат горячего теста.
— Сиди тихо, малой, — бросил Никита час назад, заглядывая в комнату. — Не отсвечивай перед пацанами, и я оставлю тебе пару кусков. С грибами и с колбасой, понял?
Пётр верил. Он честно глотал слюну, вчитываясь в описание вареников, летевших в рот Пацюку, и ждал своей очереди.
Когда шум за дверью немного стих, сменившись ленивым обсуждением какого-то сериала, Пётр решился. Желудок предательски урчал. Он вышел в коридор, щурясь от яркого света.
В гостиной было накурено. На журнальном столике валялись пустые картонные коробки, заляпанные жиром. Никита такой же жёлтоволосый и кудрявый, как и сам Пётр, но более угловатый и резкий, он развалился в кресле.
Пётр подошёл к столу. Он заглянул в одну коробку, в другую... Везде были только крошки и засохшие корки, которые никто не хотел доедать.
— Никита... Ты же обещал, — тихо сказал Пётр. Его голос дрогнул. — Ты сказал, оставишь пиццу.
Никита даже не повернул головы, он что-то втирал своему другу Серому.
— Забудь, мелкий. Пацаны голодные были, — небрежно бросил брат.
Обида вспыхнула мгновенно. Это была не просто обида за еду, это было унижение. Пётр, который весь вечер старался быть невидимым ради этой крупицы братской любви, вдруг почувствовал, как к горлу подкатывает ярость.
— Ты трепло, Никита! — крикнул Пётр, сжимая кулаки. — Просто дешёвое трепло! Обещал и сожрал сам!
В комнате повисла тяжёлая тишина. Серый, прихлебывая пиво из пластиковой полторашки, мерзко хихикнул.
— Ого, Никитос... Глянь, как твой малый на тебя пасть разевает. Ты чё, позволяешь ему так с собой разговаривать? Он тебя перед нами в грош не ставит, чисто как терпилу какого-то называет.
Никита напрягся. В глазах его сверкнула не злость, а страх... страх показаться слабым перед стаей. Он резко встал, опрокинув пустую коробку.
— Ты че сказал? — Никита двинулся на брата.
— То и сказал! — Пётр не отступил, хотя сердце колотилось в самые рёбра. — Ты соврал!
Тогда Никита ударил первым. Не в шутку, не как старший брат, а наотмашь, вкладывая в удар всю свою неуверенность. Пётр отлетел к стене, ударившись затылком о полку с книгами. Гоголь упал следом.
Но Никита не остановился. Подстрекаемый насмешливыми взглядами друзей, он хотел доказать, что он здесь хозяин. Начались удары, тяжёлые, беспорядочные. По рёбрам, по плечам. Пётр съёжился на полу, закрывая голову руками.
— Будешь ещё повторять? Будешь?! — выкрикивал Никита, тяжело дыша.
Друзья довольно молчали, наблюдая за воспитательным процессом. Когда всё закончилось, Пётр остался лежать в темноте коридора, чувствуя вкус крови и пыли. В тот вечер он понял одну вещь, которую позже напишет в своём первом романе:
,, Слова имеют вес, но иногда этот вес измеряется синяками на коже.,,