6 глава
Лалиса
Последние два дня папа проводил длительные экскурсии по дому. Я помню кое-что из прошлого, но это едва ли тридцать процентов моего детства. Как будто мои воспоминания были заморожены, и нет никакого способа их «разморозить».
Папа был терпелив, рассказывая о том, как мы оба выходили в сад после того, как он возвращался с работы. В то время я училась на дому, он часто помогал мне с домашним заданием.
Тема моей матери вертелась у меня на кончике языка, но я сдерживалась и не упоминала ее. Во-первых, у меня не хватило смелости. Во-вторых, Нокс всегда присоединялся к нам, бросая мне вызов насчет того, чтобы превзойти его в том, чтобы стать папиным любимицей.
Снаружи это шутки, но я чувствую соперничество глубоко внутри него. Хотя он кажется беззаботным, на самом деле Нокс смертельно опасен, когда дело доходит до того, чего он хочет. Хотя быть в его компании весело. Это напоминает мне о дружбе, которую я оставила позади.
У меня болит грудь при этой мысли. Мне больно, как сильно я скучаю по Ким и Ронану и даже по Ксандеру и Коулу.
Я скучаю по легкой дружбе, которую мы разделяем, по смеху и даже по секретам, скрывающимся под поверхностью.
Всадники могут быть королевской крови в КЭШ, но каждый из них несет в себе тайну настолько осязаемую, что это манит.
Что касается Чонгука.. Нет.
Я вычеркивала его из своих мыслей с тех пор, как приехала сюда. Он не заслуживает моих мыслей или слез. Ни сейчас, ни когда-либо. Может, если я буду продолжать цепенеть перед ним и его загадочным существованием, я в конце концов сотру его.
Сильно бредишь, Лиса?
Я подавляю этот голос, как только он поднимается.
— Ты помнишь то дерево? — папа указывает на старую сливу в восточной части сада. — Ты все время лазила по ней, а потом тебе было трудно спуститься, как котенку.
Я улыбаюсь, останавливаясь как вкопанная рядом с папой. Агнусу нужен был Нокс, чтобы помочь ему с инвентаризацией дома. Мой приемный брат — все еще странно думать о нем в таком ключе — согласился только тогда, когда Агнус пообещал ему новые дорогие наушники, которые он присматривал.
По какой-то причине я думаю, что Агнус забрал Нокса, потому что знает, что нам с папой нужно побыть наедине.
Я закутываюсь в пальто. Дождя нет, но холодная погода пробирает до костей. Темно- серые облака висят над нами со зловещим обещанием беззвездной ночи в ближайшем будущем. Как глаза Чонгука.
Нет. Не стану думать о нем.
Какого черта у него глаза цвета облаков перед дождем? Теперь он будет врываться в мои мысли всякий раз, когда пойдет дождь.
В такой стране, как Англия, это сущая пытка. Это похоже на то, будто ты попал в эпицентр урагана, разбит на куски, и у тебя нет выхода.
Я выкидываю его из головы и сосредотачиваюсь на папе. Он одет в черный, сшитый на заказ костюм, но без пальто. Словно ему не холодно. Как Илаю.
Когда мы были маленькими, мои руки были ледяными, но руки брата казались
уютными зимами и горячим шоколадом. Мы много пили вместе. Я имею в виду горячий шоколад.
Волна печали накрывает меня при воспоминании о нем — или об отсутствии. Его лицо все еще как в тумане, даже сейчас.
Это первый раз, когда мы с папой проводим время наедине; это мой шанс задать вопросы. Кто знает, когда Нокс снова решит присоединиться к нам?
Я указываю на пустое место возле дерева.
— Там были качели. Я обычно сидела на руках мамы в нем, и она пела мне.
Папа замирает, будто я только что вылила ведро ледяной воды ему на голову. Я напрягаюсь, как натянутая веревка. Что я сделала? Я сказала что-то не так?
— Ты помнишь.
Это не вопрос, скорее наблюдение — и притом не очень радостное.
— Немного. — из меня вырывается долгий вздох, словно я не дышала десять лет. — Я знаю, что мама была психически нестабильной, и ее состояние ухудшилось после того, как Илай утонул. Я знаю все о твоем пари с Джонатаном Чоном, о Великом бирмингемском пожаре и похищении Чонгука.
Порыв ветра отбрасывает мои волосы и пальто назад. Я стискиваю зубы от холода и.... чего-то еще. Я не хотела выбалтывать это на одном дыхании, но, думаю, моя жажда правды взяла верх.
Папа остается неподвижным, но я не уверена, вызвано ли это шоком или созерцанием.
— Твоя мама никогда не хотела причинить тебе боль, принцесса. Она была психически нездорова. Люди совершают вещи, которые они не имеют в виду, когда страдают психическими заболеваниями.
— Но она причинила мне боль, папа. — мой голос дрожит, как ветви дерева. — Она ударила меня кнутом по спине.
— Она... ударила?
От дерганья его челюсти мне хочется замолчать, но я этого не делаю. Я молчала десять лет, и теперь, когда начала говорить, вернуться назад невозможно. Я многим обязана себе.
Слезы наполняют глаза, в попытке найти ответы в своей бесполезной голове.
— Я думаю, это произошло, когда она нашла меня возле подвала. Я не сказала тебе, потому что не хотела, чтобы вы двое поссорились.
— Принцесса...
— Она пытала Чонгука, — выпаливаю я. — Он был ребенком, пап. В то время ему было столько же лет, сколько Илаю, и у него имелись красные отметины по всей коже, и он был прикован цепью к стене. Ты знал, что у него все еще есть эти шрамы? Его спина и лодыжка свидетели жестокого обращения мамы.
Потребность заплакать по Чонгуку приходит ко мне из ниоткуда. Правда, сейчас он монстр, и я никогда его не прощу, но это не отрицает того, что случилось с ним в детстве. Ма разрушила его невинность.
Она разбила и придавила ее к земле, оставив за собой сломанного мальчика. Неудивительно, что он решил стать монстром. По его извращенной логике, быть монстром лучше, чем быть слабым беспорядком. Я даже не могу его винить.
В глубине души мне хочется плакать по маленькому мальчику, которым он был. По
мальчику с взъерошенными черными волосами и металлическими глазами. Этот мальчик был моим другом, моим светом во тьме. Илай послал его ко мне.
У папы вырывается вздох.
— Это моя вина.
— Твоя?
— Похищение Чонгука должно было только напугать. Он должен был вернуться, как и
двое других мальчиков, если бы я лично позаботился об этом.
— Хочешь сказать, что ма оставила его у себя, не сказав тебе?
— При помощи Реджинальда.
— Д-дяди Реджа?
Папа берет меня за руку и ведет к ближайшей скамейке. Я следую за ним, как потерявшийся щенок, моя голова завязана в такие сложные узлы, что трудно соображать.
Дядя Редж помог маме похитить Чонгука.
Эта мысль вертится у меня в голове, как разрушительный мяч. Я понимаю слова, но не могу их осмыслить.
Мы оба сидим на деревянной скамейке, от которой пахнет свежей краской. Папа поворачивает меня к себе так, чтобы мы смотрели друг на друга.
— Я хотел, чтобы ты привыкла к дому, прежде чем поговорить о прошлом, но сейчас у меня не остаётся выбора. Возможно, ты никогда не увидишь свою мать прежней после того, как я скажу тебе это.
— Ты не можешь заставить меня ненавидеть маму больше, чем я уже ненавижу ее, пап.
Он морщится, но не комментирует. Возможно, как и я, папа понимает, как сильно она разрушила нашу жизнь.
— Ты должна понять, что смерть Илая сильно ударила по твоей матери. До того, как мы поженились, Эбигейл страдала маниакальными эпизодами, депрессией и тревогой. Она не любила врачей и часто прятала свои лекарства. Иногда она вообще переставала их принимать. Когда она забеременела Илаем и родила его, она больше не нуждалась в таблетках. Будто она нашла цель в жизни. Поэтому, когда его не стало, ее цель умерла вместе с ним. Можно с уверенностью сказать, что в тот день мы все потеряли часть себя.
Я придвигаюсь ближе к нему и обнимаю его за руку, молча выражая свою поддержку.
— Единственный способ выжить для твоей матери состоял в том, чтобы представлять, что Илай все еще жив. Через два месяца после его смерти она привела домой мальчика и сказала мне, что нашла Илая на рынке. Я вернул его родителям и извинился. Затем она начала делать это за моей спиной с помощью Реджинальда. Этот негодяй шёл на все ради денег. Он был умен и приводил к ней бездомных, осиротевших или сбежавших мальчиков только потому, что их никто не ищет. Единственным условием Эбигейл было то, что они должны выглядеть как Илай.
Я хмурюсь еще сильнее.
— Я смутно это помню.
Кусочки медленно складываются воедино.
Я называла дядю Реджинальда супергероем, потому что монстры исчезали, когда появлялся он.
В своем маленьком уме я обычно классифицировала маниакальные эпизоды мамы, как монстров. Она была одета в белое, обнимала меня до смерти и водила к озеру. Когда она была в белом, она никогда не улыбалась и всегда казалась не от мира сего.
Она была монстром. Однако, когда появлялся дядя Редж, она надевала красные платья, красила губы красной помадой. Она была сногсшибательной. Она больше улыбалась, и в ней было столько энергии, что иногда это сбивало с толку. Она гуляла и играла со мной. Читала мне сказки, смеялась и шутила.
Она была мамой.
Мои глаза расширяются, а сердце чуть не падает на траву. Значит ли это, что ма веселела только тогда, когда дядя Редж приводил ей мальчика с улицы?
— Что она с ними делала?
Мой голос такой навязчивый, что пугает до чертиков.
— Обнимала их и говорила им, что она рада, что ее Илай дома. — он вздыхает. — Она никогда не причиняла им вреда, поэтому я позволял ей сохранить эту привычку.
— Ты позволял ей? — я пищу.
— Они ели с нами и проводили с ней несколько часов. Когда наступал вечер, они брали деньги, одежду и уходили. Это был беспроигрышный вариант. У мальчиков была еда и кров на весь день, и твоя мама была счастлива.
— Не было бы лучше, если бы ты отвез ее к психиатру?
— Я сделал это. Я даже оставил ее в психиатрической клинике по их рекомендациям, но ей стало хуже, и она начала резать себя. Я был вынужден вернуть ее обратно. В то время я все еще горевал по Илаю. Я не мог потерять и Эбби тоже.
Эбби. Он все еще называет ее так даже спустя столько времени.
Я обдумываю его слова, но не могу сформировать четкие мысли. Мгновение мы с папой смотрим вдаль, на ледяной ветер и темнеющие тучи. На серые-серые облака.
Идите вы, облака. Почему вы должны усугублять мои страдания?
— Ма причинила им боль в какой-то момент, не так ли? — мой голос едва слышен. — Чонгука пытали, папа.
— Сначала она только обедала с ними и рассказывала им об их дне. Мальчики с улиц любили ее. Эбби была доброй и терпеливой и умела вести себя с детьми.
— Что поменялось?
Он проводит рукой по лицу и вытирает указательными пальцами брови.
— Я не знаю. Думаю, ее состояние обострилось.
— Обострилось?
— Однажды я пришел домой и застал ее сидящей в спальне. Она пела и расчесывала волосы, ее руки были в крови. Я побежал в твою комнату, испугавшись, что она что-то с тобой сделала. К счастью, ты спокойно спала.
— Ч-что случилось?
Его челюсти сжимаются, и я распознаю в этом жесте гнев. Папа не часто показывает свои эмоции, и я, вероятно, унаследовала от него свой пустой фасад.
— Я обнаружил двух детей в подвале. Они были на грани голода, а их колени были
исцарапаны и порезаны горизонтальными полосами. Это было ужасно.
— Двух?
Он бросает мимолетный взгляд в мою сторону.
— Ты видела их тогда, но не помнишь.
— Они были.. живы?
— Да. Раны не были смертельными, но они голодали и находились на грани смерти.
Эбигейл обычно кормила детей и никогда не прикасалась к ним. Когда я спросил ее, почему она это сделала, она сказала, что у них не было травмы Илая, когда он упал с велосипеда, поэтому она исправила это.
Я задыхаюсь и прикрываю рот свободной рукой.
— И ты позволил ей находиться рядом с детьми?
— Нет. — он качает головой. — Не после того случая.
— Слава Богу.
— Она выместила это на тебе, принцесса. — он сжимает мою руку в своей. — Я
пытался защитить тебя, как мог, но у меня ничего не вышло.
— Папа, не говори так.
— Я признаю, что подвел тебя. Если бы я мог вернуться в прошлое, я бы запер ее в
психиатрическом отделении.
Я качаю головой.
— Я знаю, что ты не смог бы. Это произошло сразу, после смерти Илая. Если бы мы с тобой потеряли их обоих в такой короткий срок, это погубило бы нас.
— Но оно того стоило бы. По крайней мере, я не разлучился бы с тобой на десять лет. — он делает паузу. — И она бы не сделала того, что сделала с Чонгуком.
Я оживляюсь, смаргивая слезы.
— Почему она так с ним поступила?
— После инцидента с двумя детьми Эбби оставалась без «фальшивого Илая» в течение трех месяцев. Это сильно ее огорчало, поэтому, когда у нее наконец появился Чонгук, она выместила это на нем. — он проводит ладонью по лицу. — Я был занят последствиями пожара в Бирмингеме, кадровыми и полицейскими процедурами, поэтому некоторое время не возвращался домой. Если бы я вернулся, ничего бы этого не случилось. В любом случае, это не имеет значения. Что, если...
— Бесполезно, — говорю я вместе с ним.
Мы улыбаемся друг другу с оттенком грусти. Папа учил меня, что бесполезно гоняться за «что, если», когда все сказано и сделано.
— Теперь мы есть друг у друга, принцесса. Ничто не разлучит нас. — первая капля
дождя падает мне на нос. — Давай, пошли в дом.
Мы спешим в направлении дома, и на мгновение я представляю себя маленькой
девочкой, которая изо всех сил вцепилась в папину руку, хихикая и крича от восторга, когда мы бежали под дождем.
Воспоминание посылает через меня волны счастья.
Папа может быть безжалостен ко всему остальному миру, но для меня он просто папочка. Однако я больше не та семилетняя девочка. Я не слепа к фактам, которые передо мной.
Хотя мама и пытала Чонгука, именно папа похитил его. Он был тем, кто начал порочный круг злой судьбы между семьями Монобан и Чон.
Или, может, Джонатан тот, кто начал это, устроив пожар, который, хотя и был непреднамеренным, убил десятки людей.
Амбиции Джонатана и Итана и жажда власти являются причинами всей этой вражды.
Тем не менее, именно ма пытала Чонгука и подняла ситуацию на ступеньку выше. Именно из-за нее Алисия поехала в самый разгар шторма и попала в аварию. Ма причина, по которой Чонгук стал жестоким монстром.
У меня болит голова от всей этой ситуации. Папин телефон звонит, как только мы оказываемся у входа. Он смотрит на него, а затем улыбается мне.
— Иди. Я должен ответить.
По пути внутрь, его серьезный голос доносится за мной.
— Да. Я не хочу ошибок.. Идеально.. В пятницу вечером...
Агнус кивает мне, направляясь на кухню. Я улыбаюсь в ответ, но в лучшем случае это
выходит неловко. Он не только все это время наблюдал за мной от имени отца, но и является близнецом дяди Реджа.
Один был маминым поставщиком мальчиков сирот, а другой правой рукой папы. Странная динамика.
Я поднимаюсь по лестнице и останавливаюсь на звуках музыки, доносящихся из комнаты Нокса напротив моей. Должно быть, он закончил работу за Агнуса.
Теперь, думая об этом, мы не говорили о возвращении в школу. Папа сказал, что
переведет нас обратно в частную школу, в Бирмингеме, в школу Тил и Нокса.
Я еще не приняла решения, но, вероятно, это связано с огромным количеством
информации, которую мой мозг пытается обработать. Если я поговорю с Ноксом, мы, возможно, придем к соглашению.
Из комнаты доносятся звуки металлической музыки. Я стучу, но никто не открывает. Он, наверное, не слышит меня из-за музыки.
Я толкаю дверь кончиками пальцев, а затем останавливаюсь. Нокс лежит на спине на кровати, одетый в футболку и шорты. Он громко смеется, глядя
на телефон. Я бы поставила сотню на то, что он просматривает мемы.
Тил закатывает глаза со своего места за его столом. Она просматривает какое-то
программное обеспечение и фыркает, когда Нокс смеется.
На этот раз на ней джинсовые шорты без колготок. Я напрягаюсь, читая цитату на ее одежде.
«Шрамозначает, чтоявыжила».
Так же, как мои и Чонгук шрамы. Эти слова поражают меня сильнее, чем мне хотелось бы признать. У нас шрамы, потому что мы выжили. Мы выжившие.
Какого черта я продолжаю находить, чем поделиться с этим ублюдком?
Тил не очень тепло относилась ко мне с тех пор, как я приехала, но и враждебности она не проявляла. Она в основном игнорировала меня. И Нокс, и папа сказали мне дать ей время, так что это я и делаю.
Любопытно, как они оказались с моим отцом. Они называют его папой, но ни один из них не является его биологическим ребенком — согласно его подтверждению на днях.
Я уже собираюсь снова постучаться и войти, когда что-то краем глаза бросается в глаза. На полках стоит плюшевый мишка. Это кажется несоразмерным для комнаты Нокса. Стены черные и заполнены металлическими граффити Metallica, Slipknot и Megadeth. Там не должно быть никаких плюшевых мишек.
О, Боже мой. Нет, нет, нет... Эта сцена мне знакома. Слишком знакома.
Дрожь проходит по всему телу, когда разум возвращается в прошлое.
« — Папочка? Ктоони?
— Лиса? Чтотыздесьделаешь?
Папасмотритнаменясверхувниз. Яхватаюегозаногуинаклоняюсьвсторону, смотрянадверь.
Двепарыглазуставилисьнаменя. Однисветлые, другиечерныекаксмоль, какночьснаружи. Ихлицагрязные, будтоонинепринималидушнесколькодней. Ихтемныеволосыторчатвовсестороны, словноониихнерасчесывали.
Яприжимаюсвоегоплюшевогомишкукгрудитаккрепко, чтоуверена, чтозадушуего.
— Онипростонуждаютсявпомощи, принцесса. — папаприсаживаетсяпередомнойнакорточки. — Атеперьвозвращайсявсвоюкомнату.
— Унихнетплюшевогомишки, — говорюя.
— Нет, унихнет, — сгрустьюговоритпапа.
Яхмурюсь, слезынаполняютглаза.
Укаждогодолженбытьплюшевыймишка. Моялюбимаяигрушка. Папаподарилмне
ее, когдамнебылотригодика, ияникогданехожубезнее. Онмойспящийприятельидруг. Мывместеустраиваемчаепития.
Нопапаговорит, чтоонинуждаютсявпомощи, такчтомишкаимнуженбольше, чеммне.
— Вот, — предлагаюяимигрушку. — Онпоможетвам. Позаботьтесьонем, хорошо? Оннелюбитмерзнутьинелюбитплавать.
Тот, укогоглазапосветлее, беретегоуменяизруксзастенчивойулыбкой. Мойвзглядпадаетнаихколени. Оникрасныеиокровавленные.
— Папочка! Ониранены!»
Я со вздохом возвращаюсь в настоящее. Я смотрю на сцену перед собой выпученными
глазами. Мой взгляд мечется между мишкой, Ноксом и Тил.
Сердце почти перестает биться, когда я прищуриваюсь. И у Нокса, и у Тил на правом колене выцветшие горизонтальный шрам. Точно такой же, как шрам, который остался у Илая после падения с велосипеда.
Это они. Нокс и Тил первые, кому причинила вред ма. Мы с Чонгуком не единственные выжившие.