Глава 31
Тотэй блуждал по темным, извилистым коридорам, где тени танцевали на стенах, словно призрачные танцоры. Но мысли его были заняты не лабиринтами дворца, а диалогом с Каиром. Слова благодарности, такие простые и неожиданные, никак не выходили из головы, как застрявшая в горле кость. Он, обычный раб, привык к безразличию, к тому, что его труд не стоит даже простого «спасибо». А уж от наследника фараона юноша и вовсе не ждал ничего подобного.
Остановившись у массивной, холодной колонны, Тотэй тяжело вздохнул, подняв взгляд к высокому, расписанному потолку, словно там, в вышине, скрывался ответ на мучивший его вопрос: «Почему?». Но раздумья прервали шаги, эхом разнесшиеся по коридору. В темноте показались силуэты, медленно выплывающие из мрака. При свете факелов, отбрасывающих пляшущие тени, Тотэй сразу узнал огненно-рыжие пряди длинных волос и ровную, горделивую спину третьего сына фараона, который неспешно прогуливался по дворцу в компании служанки, чье лицо было скрыто в тени.
Собравшись с духом, будто воин перед битвой, Тотэй быстрым шагом направился за принцем и вскоре догнал его. Шадир лишь мельком взглянул на слугу, который тут же опустился на колени, склонив голову в знак почтения.
- Украшение двора, прошу помогите! - произнес Тотэй, не поднимая головы. Он знал, какое выражение застыло на лице наследника - надменное, равнодушное, но выбора не было. Вопреки правилам и страху, пронзившему тело ледяной иглой, Тотэй продолжил:
- Наима по приказу благого сына заперли в темнице, - выдавил юноша.
- И? - произнес Шадир, его голос был холоден, как лед, и лишен всякого сочувствия.
- Прошу вас, его подозревают в убийстве, но Наим... он не мог этого сделать, - уверял Тотэй, пытаясь прогнать дрожь в голосе, которая все равно прорывалась наружу.
Шадир оглядел его замершую на коленях фигуру, взгляд скользнул по поникшей голове, по дрожащим плечам, и на его губах мелькнула легкая, презрительная усмешка. Он ничего не ответил и спокойно развернулся, после чего послышались удаляющиеся шаги, эхом прокатившиеся по дворцовому коридору, словно удары молота по наковальне. Звук был настолько оглушительным, что Тотэй перестал слышать даже собственное сердце, которое, казалось, замерло в груди. В горле застыл ком обиды и унижения, горький, как яд. Он пытался подавить его, ведь вместо отказа получил полное, унизительное игнорирование своей просьбы.