ГЛАВА 1

...И никогда не осуждай. Слышишь? Так говорится: Подумай о них хорошее. Ты не знаешь причин, если посмел осудить...
Легко осуждать, глядя на слабое, безвольное существо, называемое человеком. Но, что есть этот человек? Задумайся. Ты понятия не имеешь. Ты – не человек. И никогда этого не узнаешь, пока сам не станешь человеком как остальные. Запомни, не осуждай!

Книга устава Рад Гаала.
Глава 8, Стих 17, 19.

Отражённый от золотого герба Кейсарров свет двух солнц нещадно ослепляет Таюна, и он вынужден прищуриться. Знак правящей династии, выплавленный в металле, словно парит над вратами. Тюльпан. Подобен пульсу под кожей великой империи. Шесть лепестков. Шесть сторон. Шесть миров. Шесть столпов: Закон, Память, Вера, Наследие, Очищение и Путь в Сознание. Это не просто цветок, а щит. Не орнамент – всеобъемлющее око. В каждом лепестке изгиб, спираль, завиток, будто внутренняя ось силы, закрученная в себя, не для красоты, а для удержания... Чего? Боли? Времени? Бесконечности?

Власти.

Он не в силах отвести взгляд.

Это не просто символ. Это воронка. Сила, притягивающая взгляды, мысли, волю. Таюн ловит себя на том, что замер, всматриваясь в пространство между лепестками. Центр пуст, и именно потому страшен. Знак напоминает, что трон всегда больше сидящего на нём. Пустота, удерживаемая равновесием форм, как сердце Кейсаррии, которое не видно, но которое по-прежнему бьётся.

Взгляд опускается ниже.

Словно напоминание о безграничной власти династии, ворота дворца украшены словами пророка, переведёнными на Абрайт так:

«Род человеческий не способен, да и не должен оставаться без покровительства мудрого правителя, ибо рискует погрузиться в хаос и беспорядок. Сильная рука, обладающего мудростью и справедливостью, способна направить общество к процветанию и гармонии. Только под таким руководством можно достичь истинного благополучия для всех...»

Он успевает пробежать глазами лишь часть текста, когда массивная створка открывается и из проёма выходит тумáхи. На солдате надет белый парадный мундир, застёгнутый до горла, без знаков отличия, как и положено в дни траура. Ткань плотная, матовая, она будто впитывает свет. Он поправляет свой шлем и, склоняя голову, отступает в сторону, освобождая проход.

Императорская резиденция возвышается над горизонтом, сверкая куполами в лучах двух солнц. Её воздвиг Ашурал-император Кейсарра Токтайил III, перенёсший столицу галактики на Паллатиис почти девятьсот лет назад. Паллатиис – единственная планета-спутник газового гиганта в системе Кайесерра – стал в те далёкие времена оплотом человечества, его новым центром в звёздной тьме. Его небеса, окрашенные в оттенки пурпура и золота, до сих пор отражают былое величие и мощь империи.

Однако, Таюн прекрасно знает, что в тени этого величия скрываются интриги и заговоры, угрожающие стабильности древнего государства. Каждый шаг по мраморным коридорам дворца может стать последним для тех, кто осмелится бросить вызов власти Кейсарров. Потому что шёпот заговорщиков, эхом разносящийся по залам, а тени, прячущие тайные встречи и опасные замыслы, обязательно будут услышаны и увидены другими заговорщиками.

Поверхность Паллатииса является личной собственностью императорского дома, что означает полный запрет на любое технологическое её использование. Даже сельским хозяйством на планете до сих пор разрешено заниматься только местным племенам, соблюдающим свои традиции со времён разобщения.

Конечно же, это не относится к императорскому дворцу и ордену маллахийцев. Красивейшие храмовые лавки, окруженные полями кад'эштар, служат центром продажи пыльцы этого священного растения, также находятся на поверхности планеты, и всегда открыты для посещения. Только посещать их давно никто не торопится. Пыльцу люди стараются покупать у перекупов и дилеров.

А вот недр планеты, всё это не касается. Столичный город Паллатий самый технологически развитый в галактике, находится глубоко под землёй. Выпуская наружу лишь шпили космопортов и зево гигантского стадиона, Паллатий разросся на тысячи километров, став единственным городом планеты. Подземные улицы, освещённые искусственным светом, пульсируют жизнью и энергией, а разрешённые правительством технологии пронизывают каждый аспект существования его жителей.

Главный ену́р императорского гарема, великий Таюн муаммар истим, будучи слегка взволнованным, входит через главные ворота, прямиком в Галерею – первую часть огромнейшего дворца Кейсарров. Расположившись на материке, на берегу Пурпурного моря, в южной части планеты, дворец стал главным и практически единственным монументальным строением на поверхности планеты. Таюн окидывает взглядом служебные помещения, ставшие пристанищем для государственных чиновников всех мастей, выбирая кратчайший и наименее заметный маршрут.

Неспроста, галерею давно называют обителью личной гвардии повелителя. Вот и молодые тумáхи в полном обмундировании, стройными рядами маршируют по старинной брусчатке в сторону казарм. Отбивая сапогами – словно метрономом – чёткий ритм, они задают движению мыслей Таюна ровный, размеренный ход. Каждый шаг солдат выверен и точен, их лица остаются бесстрастными, а в глазах читается решимость. Раан-Вет, приметив высокочтимого гостя, притормаживает и отдаёт честь рукой. Именно в этот час они обычно завершают утренние тренировки на космодроме, заменяющем им плац и, вдоль восточной стены, через крытую колоннаду, минуя громоздкое здание дворцовой кухни, направляются в сторону мастерских, где лучшие ремесленники вселенной создают одежды и украшения для Кейсарра и его семьи.

Проводив взглядом один штурмовой отряд, он, напевая какую-то глупую, прицепившуюся с утра, песенку, спешит по намеченной траектории в сторону следующего двора. Мелодию эту он услышал рано утром от юных сарила́х. Наложниц гарема. Они пели старинные народные песни, весело собирая мелкую красную ягоду. Гуляя в главном дворцовом саду девушки тут же, с жадностью, поедали её, отмечая необычный дурманящий аромат.

Повсюду, в садах дворца, а их здесь не один десяток, уже пахнет распустившимися цветами и влажной от росы травой. Первый летний месяц вардимон набрал силу, а значит розовые кусты в полном цвету, живой изгородью обрамляют усыпанные мелким гравием дорожки. Украшенный разноцветным узором ковёр из тюльпанов, цветов, являющихся символом династии Кейсарров, раскинулся на сотни метров вперёд. Эти тюльпаны выращивают в специальных теплицах, чтобы высаживать в дворцовых и столичных парках в любое время года. Чтобы их лепестки никогда не увядали. Ни при смене сезонов, ни при смене императоров.

Однако мысли высокопоставленного ену́ра сейчас заняты совершенно другим.

Солнца, не обременённые в это время года частыми затмениями, освещают самое высокое здание второй части дворца – Башню Справедливости. Ену́р ускоряет шаг. Помимо государственных каза́рнов, в главном зале заседания императорского совета уже наверняка собрались и священники, называемые маллахи. Проводники Великого Сознания. Среди них и личный ша'мурайин Кейсарры, безымянный, как требует их орден. Двести двадцать восьмой первосвященник. Его ряса выделяется среди остальных красным оттенком. Ещё до того, как новый император взойдёт на царствие, новый ша'мурайин уже ждёт его.

Их лиц, если конечно у них есть лица, никто и никогда не видел. Священники Маллахи всегда облачены в рясу, из-под плотных позолоченных тканей которой не видно и миллиметра их тела. Простолюдины говорят, что каждая такая, украшенная изящными узорами из разноцветных драгоценных камней ряса, стоит как целая планета, включая проживающих на ней людей. Уже тысячи лет священники прячут свои лица под кидаром, головным убором сферической формы с зеркальным забралом.

И их настоящих голосов никто не слышал. Обычные люди слышат только пугающее рычание или рокот, приглушённый зеркальным кидаром. Известно, что общаются они не словами, а образами, пропитанными страхом. Когда они входят в сознание и начинают говорить, каждый слышит своё. Детский плач. Скрежет металла. Даже собственный голос. Таюна это пугает так, что от одной мысли об этом сердце замирает от страха, а сам он забывает дышать.

Слава Великому Сознанию, не каждому и не всегда приходится иметь с ними дело. Это одна из причин, по которой Таюн муаммар, прозванный Истим, что на древнем языке местных жителей означает «свой» или «родившийся здесь», сколько себя помнит, никогда не завидовал членам Кейсаррской династии. Необходимость общаться с маллахи – вот что его пугает. Это одна из важнейших обязанностей каждого повелителя, получать указания Великого Сознания через маллахи.

Уже тысячи лет ходят легенды, что служители храмов обоих столиц, вовсе не люди. Говорят, они безвольные уродливые существа, которые всего лишь являются носителями или проводниками Сознания. Оттого, возможно, они и скрывают свои лица под кидаром.

Таюн слышал, что среди высшей элиты – старшие династии и их окружение – распространены иные толкования. Говорят, источник их силы в пыльце священного растения. Его называют по-разному, но самое распространённое в галактике название – кад'эштар. О происхождении и предназначении этого растения у народов, населяющих известную вселенную, есть множество теорий.

Например, одни считают его божественным даром. Другие – древним оружием. Третьи – ключом к великому разуму.

Официальные источники утверждают, что когда-то, тысячи лет назад, цветы кад'эштар достигали размеров человеческого роста, а то и выше. Лепестки тогда на ощупь напоминали человеческую кожу, а в толщину достигали мизинца. Поле из таких цветов, судя по мозаикам на стенах храма, выдыхало огромное облако пыльцы, способное покрыть целый город. Сейчас же, священное растение максимум дорастает до высоты колена, а хилые цветы его, часто умирающие, так и не раскрыв бутоны, практически вовсе не выделяют пыльцу.

Таюн знает, что для общения с Великим Сознанием маллахи необходима эта пыльца. А их ряса и кидар – своего рода скафандр, в котором они постоянно ею дышат.

Проскользнув незамеченным, главный ену́р, спокойно проходит мимо жилых и рабочих помещений государственных каза́рнов и их слуг, огибает здание личной казны Кейсарры и ныряет в тронный зал. Прошмыгивает в еле заметную дверь, ведущую в коридоры гарема. Здесь он всегда чувствует себя более уверенно, это его вотчина, но даже сейчас нужно оставаться начеку, ведь Империя осталась без Кейсарра, и вот-вот выяснится, что и без прямого белгал-наследника.

Совпадение или нет, но вчера утром, в день смерти молодого Кейсарра, в центре сада памяти зацвел гэссер й'эц. Красивый лес. Своей формой лес напоминает эбеновое дерево. Каждое из деревьев леса покрыто черной маслянистой корой и вместе они кажутся одним цельным организмом. Тысячи гибких стволов гессер й'эц толщиной в человеческий палец, змеями переплетаются в один, а распадаясь к верхушке на множество ветвей, образуют широкое, застывшее над землёй облако из мелких тёмно-зелёных листьев. Цветёт этот лес всего лишь раз в тысячу лет.

Лес ждал тысячу лет, чтобы зацвести – и тысячу лет, чтобы убивать.

Спуская с ветвей длинные, лианообразные стебли, гэссер й'эц за ночь покрывается миллионом мелких почек, из которых к утру распускаются причудливые цветы. На сутки. В эти сутки аборигены называют лес – гэссер циц'эй. Циц'эй, в переводе с местного диалекта, означает убийца. Старейшины говорят, что в эти сутки духи мёртвых возвращаются в лес. Что каждая тень между сплетёнными стволами – это тень того, кто погиб при прошлом цветении.

Всего за сутки, этот яркий цветок успевает распустить свои длинные и тонкие алого цвета нити лепестков, распространяя невообразимо приятный манящий аромат. Эти нити прячут между собой распухшие тычинки, расставляя таким образом ловушки для насекомых, спешащих полакомиться ароматной пыльцой.

Наевшись вдоволь, глупая опьяневшая мошка устраивается поудобнее у основания завязи. Расположившись на широких лепестках, она увязает в липком желе, ожидая, когда десятки собратьев разделят её участь. К вечеру этого же дня, лепестки закрываются в бутон, а на утро, превратившись в плод, похожий на мелкую красную ягоду, осыпается на землю, распространяя вокруг терпкий запах с лёгкими нотками падали, вызывающий аппетит. Этот запах привлекает диких животных, чтобы те, съедая их, бежали как можно дальше, и умирая в агонии, становились питательной средой для семян и будущего леса.

Таюн наблюдал подобное только единожды. В детстве. Тогда он жил с родителями в своем племени, на южном материке планеты. В центре его деревни рос такой лес, только в несколько раз крупнее. И вот однажды утром, он стал свидетелем этого долгожданного для племени события. Днем были танцы и игры, вкусные угощения для всех. А ночью...

Мальчик тогда так и не понял, почему мать родила мёртвого ребёнка, а племя всю ночь просидело у леса, ожидая, когда осыплется ягода. Почему они, не подпуская детей, как можно быстрее, собирали каждый маленький плод. А затем весь урожай унесли далеко от деревни, похоронив в глубокой яме.

Таюн рассчитывает, что воспоминания детства отвлекут от мыслей о содеянном.

Перед глазами стоит улыбка его красавицы матери, лежащей на родовом ложе. Она тогда была жива и здорова, и отец... Отец ещё не помышлял о продаже сына в гарем старого Кейсарра Дэйэрила X. В тот вечер, по незнанию, он тайком, сорвав один неспелый плод и спрятав в своих детских ладонях, угостил им готовую вот-вот разродиться мать. Он помнит, как её волосы пахли горькими сушёными травами. Как в её голосе звенел смех, когда она гладила его по щеке. В тот день, когда он протянул ей плод, она назвала его «счастьем».

Сегодня же утром, уже совершенно осознанно, пусть и по приказу своей хозяйки покровительницы, он принёс целую тарелку ядовитой ягоды беременной сарила́х Астиррат. Его пальцы ни на мгновение не дрогнули, когда он ставил тарелку. Один плод выпал и покатился по гладкой мраморной поверхности пола, оставляя на ней липкий алый след, который, как он знает уже к вечеру станет чёрным, словно запёкшаяся кровь. Он подумал, что для пущей картины, мог бы случайно опрокинуть её всю. Разбить. Разметать. Но нет. Он унёс их в серебряном блюде, словно преподнося судьбе дар. Думая лишь о том, кто должен был стать жертвой – та, для кого предназначался плод, или он сам.

Таюн муаммар не спешит в покои иммы Нэйдират, матери покойного Кейсарра. Он решает обойти дворец и войти в гарем с другой стороны. Он ныряет в очередную скрытую дверь, ловкими шагами пересекает тёмный коридор и выходит прямиком в третью часть дворца – Университет. Здесь специальным образом отобранные студенты со всей галактики, обучаются управленческим наукам. Именно из этой школы выходят каза́рны – высшие министры империи, консулы, а также губернаторы и более мелкие чиновники.

Но его цель не Университет. Пятая, самая сакральная часть дворца – Ворота в небеса – словно материальное воплощение, обещанной Великим Сознанием после смерти райской жизни, помимо личных покоев повелителя, включают в себя рабочий кабинет, павильоны для отдыха и развлечений. Огромный красивейший сад, где можно уединиться под тенью деревьев. А жемчужиной этой части дворца является личная сокровищница династии Кейсарров. Там собраны самые невероятные артефакты в истории человечества. Особенно важную часть составляют вещи, сохранившиеся со времен Республики, до великого разобщения. И даже дореспубликанские предметы искусства.

Именно здесь обычно находит уединение главный ену́р, когда нужно решить важные вопросы. Здесь он успокаивается и сосредотачивается на своих мыслях, пытаясь понять, как поступить в данный момент.

Но воротами в небеса это место называют потому, что отсюда ведёт дорога к главному храму Великого Сознания. Там обитают мвллахи и первосвященник, в любой момент готовый стать важным помощником для правящего Кейсарра.

В четвертую часть дворца – «Обитель блаженства» или как многие его называют – гарем, он снова входит через тайную дверь. Гарем не для чужих глаз. И даже входы в него всегда тайные. Здесь единовременно может находиться до тысячи девушек и не меньше ену́ров. Не все из этих девушек имеют статус сарила́х, многие из них являются служанками или ученицами. Ведь Гарем тоже своего рода Университет. Именно императорский гарем поставляет будущих жён и сарила́х для старших и младших династий Кейсаррии. Здесь живут незамужние сестры и другие родственницы повелителя. А над всем этим стоит имма, мать Ашурал-императора, чья воля здесь закон.

У иммы Нэйдират, несомненно, свои планы на трон. Вот уже двадцать лет она, будучи регентом Кейсаррии, при своих сыновьях, фактически управляет галактикой. Но молодая сарила́х Астиррат, носящая ребенка от последнего, скончавшегося сына иммы, Кейсарра Боулдила I, в открытую решилась противостоять ей. Наивная, она полагала, что её положение сможет стать защитным щитом для неё, но не могла и подумать, что для Нэйдират Кейсарра, единственным смыслом жизни всегда была власть.

В целях безопасности, имма разом избавилась от всего гарема покойного сына. Что не особо противоречит внутри династическим законам. Теперь она тянет время, чтобы решить, кого из многочисленных родственников можно формально посадить на трон и, оставаясь регентом Кейсаррии, продолжать править единолично. Пусть в последнее время маллахи не лезут в государственные дела, считаться с их мнением приходится в любом случае, ведь Великое Сознание всегда остаётся соправителем Кейсарров. Поэтому имма понимает, что выбирать белгал-наследника нужно более осторожно и внимательно.

– Всё сделано? – Сухо спрашивает женщина в белом траурном наряде, смотрящая с высоты в сторону сада. Голос грузный, как небо перед бурей.

Имма Нэйдират стоит у окна, словно высеченная из белого мрамора. Медленно поворачивается всем телом, плавно, как ожившая статуя. Только тонкие кольца пара поднимаются от испарителя, распространяя всюду аромат пыльцы, её привычного спутника. Белизна одеяния, траурный цвет, с которым она не расстаётся со дня гибели супруга, стала символом её власти, её вечной скорби, о которой она не устаёт напоминать. Всё вокруг снова и снова «погружает её в беспросветную скорбь» как любит повторять она.

Таюн пересекает порог, чувствуя, как тяжёлый аромат заполняет лёгкие. Едва он открывает рот, как она снова перебивает его.

– Как бы хотелось собственными глазами увидеть, как эта сучка корчится в муках... – Голос её звучит почти мечтательно. А потом, чуть склоняя голову, с нажимом, но мягко шипит: – Как и она... Но...

Её лицо слегка округлилось от летнего изобилия, но кожа, напитанная эффектом от многолетнего употребления пыльцы, остаётся упругой, словно возраст не имеет над ней власти. Пыльца бережёт её, словно само время не смеет тронуть Нэйдират.

– Великая госпожа, – Таюн склоняет голову, показывая трепет и смирение, но не страх. Бояться сейчас нечего – пока он остаётся слишком ценным. По крайней мере сейчас, ведь он один из важнейших союзников своей госпожи. – Я прекрасно понимаю вашу злость... Однако теперь, когда эта негодница сбежала, будет сложно это устроить.

– Сбежала... Ха! – Нэйдират резко разворачивается, её одеяние вспыхивает в свете ламп, точно отблеск клинка. Она делает несколько шагов в его сторону, быстро, хищно. В комнате повисает ожидание. Служанки опускают глаза, в предвкушении бури, кто-то даже затаил дыхание. А кто-то едва слышно вздыхает. Сейчас ударит.

Но удара не последует.

Нэйдират не касается рабов. Никогда.

– Сбежала, говоришь? – Её взгляд скользит по служанкам, выискивая предательство в их опущенных лицах. Потом вновь обращается к Таюну. – Ты понимаешь, что мы должны найти её? – И совсем тихо, чтобы только Таюн смог услышать добавляет: – Живой. Невредимой.

Она приближается, так близко, что он чувствует аромат её духов. Голос становится ещё тише, чужим для всех, кроме него.

– И главное... мой внук должен остаться целым. Мы ведь не хотим повторить участь Белгала Тамиэля?

Таюн чувствует, как холодный пот собирается у основания шеи.

– Вы совершенно правы, госпожа... – выдавливает он. – Несчастный принц...

– Успокойся! – Она раздражённо машет рукой, развеивая пар, наполнивший воздух. – Лучше подскажи-ка мне, что сказать высшему совету старших династий на Хоре Рад Гаала, каза́рнам... и этим маллахи? – Вспомнив о присутствии посторонних заявляет имма во весь голос.

Таюн поднимает вверх указательный палец, и слуги, не дожидаясь слов, поспешно выходят.

– Скажите им, что она, как и другие глупышки, по незнанию объелась ягод гессер циц'эй, – предлагает он, когда дверь закрывается. – Сейчас важнее другой вопрос, госпожа... Хор Рад Гаала почти собран в Башне Справедливости и ждёт решения по Белгал-наследнику.

Нэйдират смотрит на него с лёгким презрением. Будто его мысли не имеют для неё значения. Делает вид, что сказанное слишком очевидно. Но, увы, единственно верно.

Он знает – именно сейчас её разум работает с хищной точностью.

– Пора собрать мой тайный совет, – заключает она.

В дверь стучат.

– Входи! – помедлив, разрешает госпожа.

Вбегает служанка – взъерошенная, запыхавшаяся.

– Имма Нэйдират... – Девушка замирает в поклоне, задыхаясь.

– Говори уже.

– Имма, там... такое..., – Служанка глотает комок в горле. – Там такое...

– Да не томи! Говори уже! – Раздражённая Нэйдират скрещивает руки на груди, всем видом показывая нетерпение.

– Они... блюют кровью..., – на лице служанки читается страх. – Сарила́х. Они все... умирают.

В комнате повисает тишина.

На этот раз даже пар застывает в воздухе.

Имма первая её нарушает – коротким смешком.

– Какой ужас. Ах, как жаль, что мы уже ничем не можем помочь...

Она наигранно возносит руки к сводчатому потолку, а затем лениво машет служанке:

– Убирайся прочь. Все убирайтесь. Мне нужно подумать.

Последнее она говорит уже Таюну, указывая взглядом на дверь.

Он не двигается. Знает, что это не всё.

– Передай тайному совету, чтобы ждали. А этим скажи: Имма Нэйдират скорбит по любимому сыну и ей нужно больше времени.

Склонившаяся в три погибели служанка, ссутулившись, всхлипывает и, пятясь, скрывается за дверью.

муаммар следует за ней, скрывая улыбку.

Кажется, целая вечность миновала с того момента, как трое незнакомцев, окруженные десятью имперскими ту́махи в парадных мундирах застыли, склонившись по пояс перед четырнадцатилетним юношей. Они не торопятся. Времени предостаточно. Их лица скрыты под капюшонами, а глаза блестят в полумраке переднего двора поместья, отражая свет неоновых фонарей, закреплённых на стенах здания. Ту́махи, в сверкающих доспехах, стоят неподвижно, словно статуи, их руки крепко сжимают рукояти мечей, как перед боем.

Пыльная просёлочная дорога перед воротами поместья заполнена разношерстной толпой зевак, среди которых можно увидеть как торговцев, так и работяг с соседних ферм. Все замерли от любопытства, понимая, что это не простой визит – это событие.

– Мы прибыли с миром, – наконец произносит один из прибывших незнакомцев, поднимая голову. Его голос глубокий и уверенный, а под капюшоном мелькают седые пряди волос. – Нам нужно поговорить с вами, господин.

Эйерил прекрасно разбирается в финансах. Он понимает, для того чтобы добраться до этой далёкой планеты на имперском лайнере «Серебряный Рассвет», послам пришлось потратить целый месяц пути и не меньше миллиона шекелей из государственной казны. Значит из Кейсаррии они прибыли с важной миссией.

Это захолустное место. Планета, называемая Карамон, находится на расстоянии шестнадцати килопарсек от Паллатииса. Она не является частью Кейсаррии или Мосианского Союза. Не является частью чего-либо. Независимый мир Саггитарии, не имеющий единого правителя или государственного устройства. Место, куда съезжается не только всякий сброд, но и бегущие от власти Кейсарров изгои, дезертиры и искатели свободы. Порой семьями и даже целыми родами.

Удивительно, но планета Карамон, с её плотной сырой атмосферой и тусклым солнцем, идеально подходит для проживания людей. Словно потеряв свою силу, светило, едва освещающее этот мир, оставляет длинные тени и холодный свет. Местные пейзажи, хоть и не изобилуют зеленью, всё же покрыты редкими растениями, которые придают планете уникальный, но суровый облик.

На горизонте простираются бескрайние холмы, покрытые низкорослыми кустарниками и травами, которые колышутся под порывами ветра. Небо над Карамоном часто затянуто облаками, создающими драматические и величественные виды. Временами сквозь облака пробиваются лучи солнца. Словно уставшее от долгого пути, оно освещает серо-зелёные равнины и придаёт им таинственный блеск.

Каменные утёсы и скалистые берега, омываемые бурными волнами океанов, напоминают о древности и вечности этого неприкаянного мира. Вдоль побережья можно увидеть редкие деревья, чьи ветви изгибаются под тяжестью ветра, словно пытаясь удержаться на краю мира.

Внутренние, не густо заселенные, районы планеты усеяны озёрами и реками, чьи воды отражают серое небо и окружающие их скалы. Эти прохладные водоёмы служат источником жизни для немногочисленных растений и животных, обитающих на Карамоне. Вечерами, когда солнце садится за горизонт, небо окрашивается в оттенки розового и оранжевого, создавая незабываемые закаты, которые отражаются в спокойных водах озёр.

Карамон – это место, где природа кажется суровой и неприступной, но в то же время оно обладает особой красотой и величием, которые завораживают и притягивают. Здесь каждый уголок дышит историями и тайнами людей, прибывших в поисках новой жизни и свободы. Каждый шаг по этой земле напоминает о силе и стойкости, сравнимой лишь с местной природой.

Последняя, ближайшая к Карамону, остановка Маршрутного Грузового Транспортёра, практически мгновенно доставляющего пассажиров и грузы по всей Кейсарии – в восьми килопарсеках от планеты. Дальше приходится добираться на более примитивных транспортных средствах.

Старый ментор рассказывал Эйерилу, что Маршрутный Грузовой Транспортёр стал, пожалуй, одним из важнейших технических устройств, воссозданных после затянувшегося периода разобщения. Считается, что в древней Республике, для перемещения по галактике, люди использовали двигатели с похожим принципом работы. Только сейчас, МГТ представляет собой цилиндр, длинной в три лиги, а диаметром в половину. Привязанное к орбите планеты, фактически, это устройство остается стационарным. Имея сквозной коридор внутри себя, транспортер принудительно создает червоточину, направленную в заранее запрограммированную точку. Червоточина в пространстве-времени соединяет две необходимые координаты во вселенной. В миры же за пределами Кейсарии, приходится добираться на кораблях оснащённых более старыми гипердвигателями.

– Чего они хотят от меня? – Эйерил Эйердеийон, единственный сын и наследник Архуда Ишмамийи Эйердеийона, бывшего сулгара – сына наместника одной из богатейших провинций империи – мира Ишмамийи, непонимающе смотрит на свою мать, укутанную в заношенный красный с золотыми вставками палантин. Его глаза, обычно полные любопытства, сейчас выдают тревогу.

– Они собираются забрать тебя у меня, – озвучивает единственное, что это значит для неё. Голос матери дрожит, а глаза блестят от слёз.

Эстэйель Кейсарра, дочь Дээрина IX и младшая сестра Дэйэрила X, сотни раз рассказывала сыну, как родной брат император, отправил их в изгнание за государственную измену. Она сильнее укутывается в палантин, пытаясь спрятать слёзы, хлынувшие из глаз. Многие галкурамы и сулгары верили, что измены, скорей всего, не было, но тогда сир Архуд Ишмамийи Эйердеийон стал действительно очень влиятельным и популярным среди старших династий и знатных семей, сулгаром, чьё влияние всё больше и больше пугало самого правящего Кейсарра. А, как известно, неуверенные в себе правители боятся чужой славы.

Эстэйель, как и все члены её династии, всегда обладала проницательным умом и интуицией, среди простого народа, считавшимися редким даром предвидения – наследием тысячелетнего союза с маллахи. Сейчас она так ясно ощущает приближение перемен, словно слышит далёкий гром, предвещающий надвигающуюся бурю.

– Принц Эйерил, как мы уже сказали, покойный император не успел оставить белгала мужеского пола, и Верховный Хор Рад Гаала, с одобрения регента иммы Нэйдират и двести двадцать восьмого первосвященника, избрали вас наследником престола, а Старшие Династии на Соборе Хартии Девяти, по традиции, подписали утвердительную грамоту для маллахи. Вы будущий повелитель Кейсарии, – наконец нежданные гости выпрямились, и тут же вновь согнулись пополам. Кроме одного. Того, что был полностью укутан в странный костюм, закрывающий всё его тело, вместе с головой. Эйерилу, показалось, что даже через непрозрачное, зеркальное забрало шлема, он увидел, как красным светом сверкнули крошечные глаза того, кто находится в этом костюме, когда он пристально взглянул на парня.

– Значит эта женщина всё ещё жива? – С нескрываемым презрением тихо спрашивает принцесса Эстэйель, остановив поток мыслей своего сына.

Отношение матери к этой женщине Эйерилу так же известно. Она недолюбливала сарила́х своего старшего брата, с того момента, как, родив своего первенца, та стала ходить по гарему, строя из себя императрицу галактики. Но прежняя Имма Шанрааль – бабушка Эйерила, тогда смогла поставить зарвавшуюся сарила́х на место.

Эйерил, прикусив нижнюю губу, перебирает каменистую землю носком ботинка. Он не знает, как стоит поступить. Что в таких случаях вообще говорят или делают. Краешком взгляда пытается найти мать. Надеется, что она возьмет инициативу в свои руки, или хотя бы подскажет. Но принцесса, явно уйдя в воспоминания о прошлом, со злостью качает головой. Она до сих пор винит брата в предательстве, злится на династию за то, что не защитили её, хоть и понимает – в рамках семьи жизнь младшей сестры не имеет особого значение. Но теперь она должно быть понимает, что сможет всё изменить. Именно она станет матерью повелителя. И сможет править не только в гареме, но и быть верным советником ему. А возможно им вместе удастся привести в исполнение планы покойного отца.

– Нам нужно время, чтобы подумать над вашим предложением. Вы же понимаете, что быть правителем Кейсаррии, это хоть и почётная, но обязанность, и нам..., то есть моему сыну, нужно взвесить все за и против.

– Но..., – начал было один из послов, тот, что выглядит старше остальных и стоит в центе, но Эйерил не даёт ему договорить.

– Мама совершенно права, нам нужно время, чтобы принять решение.

Послы вместе с ту́махи снова кланяются, показывая, что не смеют перечить словам будущего повелителя.

– Проходите в дом, – заявляет Эстэйель. Укутавшись посильней в тунику, разворачивается и идёт к невзрачному входу в поместье. На улице стало холодать, и стоять вот так на ветру больше не хочется. Юный сулгар в изгнании кивком приглашает неожиданных гостей внутрь и спешит за матерью.

Тот человек, что стоял справа от старика, подозвав одного из ту́махи, даёт распоряжения по охране периметра. Другой, что в шлеме проходит первым, остальные идут за ним.

– Что это за чудной человек? – спрашивает её Эйерил. Она давно не слышала его голос таким... почти детским... удивление, смешанное со скепсисом. – Тот, что в этом вычурном костюме, похожем на... скафандр? Неужели, это один из тех самых маллахи, о которых ты рассказывала?

Эстэйель туже укутывается в палантин и смотрит на сына, чувствуя, как его вопрос будит в ней давние, покрытые пылью воспоминания. Её глаза, отражающие бесконечное тепло и усталость, на мгновение задерживаются на нём. Оба ютятся в одной крохотной спальне, в тесноте, где прошлое и будущее сплелись воедино. Видеть будущего императора, отказавшегося от комфорта и устроившегося на полу – этот жест уважения и любви и согревает её, и причиняет тихую боль.

После скромного, по дворцовым оценкам, ужина, нежданных гостей расселили по всем свободным уголкам их поместья. Мысль Эстэйель с горечью возвращается к их положению. Пусть, наследник богатейшего мира Ишмамийи, член старшей династии, сулгар Архуд Эйердеийон, и был в наказание сослан подальше от имперских миров, он всё-таки был женат на ней, члене династии Кейсарра. А значит, их не оставили на произвол судьбы, без единого шекеля – кое-что из средств позволили забрать с собой. Этих средств хватило, чтобы приобрести не скромное по местным меркам поместье и начать разводить арзуваллов.

Она теребит пальцами объёмную серёжку – последний подарок мужа. Воспоминание на мгновение согревает её. Разведение этой могучей скотины в своё время помогло им нажить не скудное состояние; с одной головы выходило столько мяса, что целой семье хватало на год. Но затем накатывает волна горечи. После непродолжительной болезни и кончины Архуда всё это досталось малолетнему сыну. Конечно же, под её покровительством. И вскоре выращивать скотину стало невыгодно. Привозное синтетическое мясо, доставляемое торговцами Мосианского союза огромными партиями, стоило в разы дешевле. Простой народ всегда велся на низкую цену, пусть даже питательных свойств в этом продукте было куда меньше.

– Он самый, – отвечает Эстэйель, привычно воспроизводя заученные когда-то истины: – Когда твой великий предок, Дэйниил, встретил маллахи на той, богом забытой планете, они совсем погибали, потому что были отрезаны от Великого Сознания.

Она говорит о Дэйнииле, о спасении маллахи, о кад'эштар, что не плодоносил, пока учёные династии не вывели новый сорт. Она повторяет слова своей матери о слабой, но спасительной связи, вернувшей утерянные знания. Эти легенды из её детства, аксиомы, в которых она не сомневалась.

– И ты веришь во всё это? Пророчества Рад Гаала? Вознесение? – допытывается Эйерил.

«Все наши предки в это верили», – хочет сказать она. Но вместо этого, нежно улыбаясь, говорит:

– У меня не было повода сомневаться. Хоть я и не была повелителем, и не общалась с Сознанием через маллахи... У тебя будет возможность выяснить это самому.

Эстэйель нежно улыбается, предаваясь воспоминаниям о своем детстве. Она вспоминает свою младшую сестру, которую она скоро, наконец, увидит.

– Как же они могли? Древние люди. – Эйерил приподнимается, облокотившись на локоть, и заговорщически смотрит на мать. – Как они могли потерять всё то, что имели? Говорят, что времена старой Республики были самыми лучшими для человечества. Люди ведь тогда были на вершине технического развития и своего могущества... Неужели можно желать чего-то большего?

– Тсс..., Эйи, сынок, – говорит она. И хочет продолжить: – «Только не вздумай говорить об этом со своими будущими подданными...», – но не успевает это выговорить.

– Почему? – Вставляет Эйи. – Разве не я буду владыкой Кейсарии? Разве я не буду править всеми мирами? Неужели, даже став императором, мне придётся кого-то опасаться?

«Мой сын станет императором».

Внезапно эта мысль вытесняет все остальные, заполняя собой всё. Всё, что она собиралась сказать, мгновенно теряет свою важность. Он прав. Быть владыкой всех миров – значит говорить то, что захочется. Все остальные – рабы. Пусть не все преданные, и опасаться стоит всегда, но её сын займёт положение, которое должен был завоевать его отец. И она не только знала о заговоре против брата, но и была его участницей.

Пока Эйи продолжает размышлять вслух о грядущих переменах, Эстэйель проваливается в дрёму воспоминаний. Сначала о любимом муже. А потом ей страстно захотелось увидеть лицо покойного брата, отправившего её семью в ссылку. Заглянуть в его тёмно-зелёные глаза. И сказать: «Видишь? Мы получили то, чего заслужили! Наш сын получил! А ты, ты гниёшь где-то в склепе, отравленный своей собственной сарила́х!»

Да, это она знает наверняка. Не благодаря ментальным способностям. А потому, что Нэйдират, желая сберечь своих сыновей, тоже была частью заговора. Ей обещали трон для её первенца в обход белгала Тамиэля. Но Нэйдират поняла, что её обманывают, и в отместку выдала принцессу и сулгара Ишмамийи. Это знание, горькое и окончательное, было её личной карой и её оружием.

Сквозь сонную одурь, в которой Сальва провела бо́льшую часть перелёта, пробивается голос из громкоговорителя. Заменив в динамиках песни морских животных, он что-то объявляет. Эти слова – лишь гортанные, чужие звуки, но тон кажется надменным и торжествующим. Шаттл прибыл. Сальва не видит ничего, кроме вечной темноты багажного отсека, но чувствует, как меняется гул двигателей, и её тело, прижатое к холодному полу, ощущает едва уловимый сдвиг – корабль входит в атмосферу.

Старенький грузовой корабль, переделанный для перевозки рабов, содрогается и оживает изнутри новым, суетливым гулом. Сальва слышит отдалённые шаги, скрип открывающихся где-то далеко люков. А потом грохот. Прямо рядом. Двери отсека с силой распахиваются, и в проёме возникают тёмные силуэты. Несколько человек шумно и бесцеремонно врываются внутрь, и воздух мгновенно наполняется их грубыми гортанными выкриками. Этот язык, на котором они говорят, режет слух своей непонятностью, но их намерения ясны и без слов. Они начинают грубо тормошить лежащих на полу девушек, дёргая их за руки, за ноги, безразлично к тому, спят они или нет. Посыл, который они передают, читается в их резких движениях: пора вставать. Конец забытью.

Весь полёт их держали здесь, в этой тесной, зловонной темноте, в отсеке, специально оборудованном для подобного рода «груза». Теперь надсмотрщики выдёргивают девушек из этой анабиозной покорности. Тех, кого уже успели поднять на ноги, грубо строят и начинают выводить группами на верхнюю палубу, к свету и воздуху, которые теперь кажутся угрозой. Сальва чувствует, как пространство вокруг сжимается ещё сильнее. Отсек, вмещающий не менее сотни человек, набит битком, и каждое движение, каждый толчок – это столкновение тел, тихий стон, вздох, приглушённый плач. Она – одна из многих, частица этого живого, страдающего груза, и её единственное укрытие – её собственные мысли, острые и чёрные, как обсидиановый нож.

Яркий свет корабельных ламп обрушивается на неё, как физический удар. Сальва зажмуривается, отшатываясь внутрь себя. Свет режет сетчатку, белый и безжалостный, почти забытый за время долгого заключения в темноте. Она с трудом разлепляет веки, чувствуя, как густые ресницы, спутанные и липкие, сопротивляются ей. Окружение предстаёт размытым и засвеченным, и ей требуется несколько мгновений, чтобы зрачки сузились, впуская болезненные образы.

Она не видит своего отражения, но чувствует себя так, как будто её вырвали из утробы и бросили под палящее солнце. Её бархатная, шоколадная кожа, полуобнажённое тело – всё это теперь выставлено напоказ, лишено укрытия. В родном племени с такими чертами и осанкой вырезали бы из тёмного дерева тотемы, поставили бы в священных рощах Кроона, чтобы отпугивать злых духов и взывать к милости древних богинь. Эти дикие леса, что манили её на охоту, для имперцев настоящая гибельная чащоба, куда ступает нога лишь отбросов вроде Аарона Жестокосердного. Имя этого пирата, мошенника и убийцы, продающего людей ко двору Кейсарров, навсегда вписано в её память огнём ненависти. И так вышло, что именно его кровожадные бригады превратили живую дочь Кроона в товар, в груз, что сейчас ослеплённо щурится под искусственным светом, пытаясь найти точку опоры в рушащемся мире.

– Пошевеливайтесь, красавицы, покупатели долго ждать не будут!

Выкрикивает здоровенный мужик в кожаных доспехах охотника. Слова для Сальвы просто рык зверя, но интонация, полная презрительного раздражения, понятна без перевода. Он держит в руке шок-кнут, направив его вверх, словно скипетр. Ни одна из девушек, также не понимая ни слова, поначалу не реагирует, застыв в оцепенении. Тогда его лицо искажается гримасой злобы. Большой палец нажимает на спусковой крючок на рукоятке.

Раздаётся сухой, щелкающий звук, и в воздухе на мгновение повисает ослепительная, трескучая молния. Электрическая дуга с громким хлопком бьёт в потолок, оставляя на металле чёрный опалённый след и запах гари. Сальва инстинктивно вздрагивает, её спина выпрямляется. Резь в глазах от света мгновенно сменяется холодным уколом страха. Чтобы теперь хотя бы смотреть себе под ноги, ей приходится широко раскрыть глаза, превозмогая боль. Ослепнуть сейчас значит стать беспомощной.

Вокруг поднимается оглушительный визг. Другие девушки верещат на разных, незнакомых ей языках, и этот хор отчаяния до раздражения режет слух. Но эффект достигается. Они засуетились, стали расторопней, покорно засеменив за надсмотрщиками. Сальва, не раскрывая рта, спешит вместе с остальными, сливаясь с толпой. Ей не хочется привлекать ничье внимание, особенно того, кто держит кнут. Её разум, острый и вышколенный в лесах Кроона, переключается в режим охотницы, попавшей в капкан. Сквозь страх её зрачки сужаются, а взгляд скользит по окружающей обстановке, выискивая щели, тени, любое нарушение в порядке. Она не упустит ни малейшего повода или возможности, чтобы вырваться на свободу.

Корабль наконец замер, пришвартовавшись, и пленных девушек стали рядами выводить наружу. Сальва оказалась в первой десятке. Её очередь подходит, и она ступает на трап. Ледяной холод металла обжигает босые подошвы, заставляя её непроизвольно сжаться. Следующим ударом становится воздух. Он обдает её обнажённое тело неестественной свежестью, пахнущей чужими растениями и химической чистотой. Девушка глубоко вдыхает и, кажется, лёгкие, привыкшие к спёртой атмосфере отсека, сопротивляются.

Она оглядывается, и взгляд её, привыкший к масштабам кроонских пустошей, на мгновение теряется. Далеко внизу, прямо под ними, раскинулся лес. Но это не те исполины с крючковатыми ветвями и длинными листьями, что шумели над её деревней. Эти деревца низкие, чахлые, тесно прижавшиеся друг к другу в своем густом, но таком мелком убранстве. Её внимание приковывает башня космопорта: вместо того чтобы устремляться в розовое небо Кроона, она уходит вниз, глубоко под землю, словно гигантский корень. Именно туда, в это чрево, их через несколько минут загоняют. В просторный скоростной лифт с прозрачной стеной.

Когда кабина начинает плавное падение, у Сальвы перехватывает дыхание. Опускаясь в самый низ, она видит, как перед ней раскрывается вид, опровергающий все её представления о мире. Подземный Паллатий оказывается не пещерой, а невероятно большим и светлым городом. Какой контраст с тем, что она знала! Вся её жизнь – это небольшая деревня на задворках галактики, песчаные дюны, редкие оазисы да крючковатые исполины, под сенью которых теснилось всё бытие её племени. Именно это, самое родное и простое, у нее отняли головорезы с шок-кнутами. Ярость, горькая и острая, подкатывает к горлу. Если бы не ушли в тот день отцы и братья на охоту... если бы не проклятый маахест... они дали бы отпор. Из всех соотечественниц только она одна добралась до сердца этого ненавистного мира. Про себя, как клятву, она повторяет обещание: отомстить за матерей и за детей, брошенных умирать.

Город за стеклом кажется бесконечным. Он живет своей странной жизнью – то вздымается пиками башен, то снова уходит вниз, заполняя собой всё видимое пространство. Сложно поверить, что всё это скрыто под землёй. Столичные космопорты – единственное, что связывает это подземелье с внешним миром, выступая из-под земли, как побег из могилы. Узкие башни-колонны подпирают сводчатый небосвод, а искусственное солнце льёт на всё золотые лучи. Сальва смотрит на эту грандиозную, отлаженную красоту и не понимает. Как можно жить здесь, под землёй, когда над головой настоящее небо? Её охватывает странное чувство. Смесь изумления перед чужой мощью и острого, тоскливого презрения к тем, кто добровольно заточил себя в эту сияющую клетку.

«Проклятый маахест, полу зверь, он же полубог, терроризирующий деревню последние перед охотой дни... Если бы не ты, мы бы дали отпор пришлым, и мама была бы жива».

Мысль жжёт изнутри, как раскалённый уголёк. Сальва снова и снова прокручивает в голове тот роковой день, выискивая в памяти малейшую ниточку, потянув за которую, можно было бы распутать всю ткань несчастья и соткать иную судьбу. Она так погружена в этот мучительный внутренний диалог, что почти отключается от внешнего мира. Лишь смутно она осознаёт, как их гонят по широкой платформе, как вокруг смыкается плотное кольцо чужих лиц. Зеваки и торговцы. Их взгляды – любопытные, оценивающие, алчные – скользят по её коже, и ей хочется стряхнуть их, как липкую паутину. Один из конвоиров грубо расталкивает назойливую толпу, в то время как другие сбивают девушек в тесную, дрожащую группу.

Затем к её шее прикасается холодное металлическое кольцо. Щёлкнул замок. Сальва инстинктивно напрягается, уже понимая, что это такое. Ошейник. Устройство, которое в случае побега ударит её разрядом электричества, возможно, насмерть. Рядом некоторые девушки продолжают бормотать и причитать, их голоса сливаются в один стонущий гул отчаяния. Сальва не понимает слов, но ей не нужно переводить мольбы о пощаде, крики о доме, беззвучные вопли о матери – те же звучат на одном, универсальном языке раба в её голове.

И тут же язык этот получает кровавую иллюстрацию. Старший из громил, не говоря ни слова, срывает с шеи одной из плачущих девушек такой же ободок и швыряет его за невидимую черту. Раздаётся оглушительный, сухой хлопок, и ободок взрывается снопом ослепительных синих искр. На несколько секунд воцаряется абсолютная, гробовая тишина, в которой слышен лишь треск догорающей микросхемы. Причитания, бормотания, всхлипы – всё разом обрывается, поглощённое этим демонстративным актом жестокости.

Сальва не издаёт ни звука. Она лишь глубже уходит в себя, в ту часть своей души, где живёт холодная, отточенная ярость охотника. Её охота только начинается. И теперь у неё появилась первая, чётко обозначенная цель – избавиться от этого ошейника.

– Эту, – раздаётся его собственный, всё ещё громкий и властный голос, отчеканивая слова в напряжённом воздухе невольничьего рынка. – Эту и вот эту...

Аарон выходит вперёд, и его тело, некогда мощное, а ныне отяжелевшее и давно привыкшее к искусственному климату подземного города, движется неторопливо, с расчётливой важностью. Его кожа, совершенно белая, словно никогда не видевшая настоящего солнца, резко контрастирует с загорелыми толпами. За ним, словно тень, движется юный босой мальчишка в коротком кимоно, стараясь укрыть седовласую голову работорговца широким зонтом. Охрана расчищает путь, но люди и так расступаются, узнавая Аарона Жестокосердного.

Он бесцеремонно указывает пальцем, отягощённым несколькими драгоценными перстнями, на одну из девушек на подиуме. Его взгляд, цепкий и опытный, уже всё оценил. «Эта, – проносится у него в голове с ледяной ясностью, – стоит больше, чем вся эта партия дикарёнышей, вместе взятых». Он направляется к подиуму, где выставили свежий товар, и на его тонких губах почти играет улыбка.

– Эту, я, пожалуй, оставлю себе.

Его взор и взоры всех остальных, прикован только к одной из вновь прибывших красоток. Он уже мысленно подсчитывает барыши, представляя, как будет торговаться с каким-нибудь одуревшим от скуки магнатом. Вокруг затихают в почтительном ожидании начала торгов. Но вдруг по толпе пробегает волна встревоженного шёпота. Люди расступаются быстрее и почтительнее, чем прежде, пропуская кого-то ещё.

– Нет.

Слово падает, как камень в лужу, нарушая тишину. К подиуму подходят несколько человек в белых траурных одеждах. Аарон мгновенно понимает – это дворцовая траурная ливрея, которую носят до вступления на трон нового императора. Человек во главе группы даже не старается повышать голос; в этом нет необходимости. На площади воцаряется гробовая тишина.

– Эту, как, собственно, и всех остальных, забираю я.

Аарон медленно поворачивается, и его взгляд скользит по гладкому, как полированный обсидиан, лицу высокого широкоплечего мужчины. Ни один мускул не дрогнул на том лице. Бледно-голубые зрачки, холодные, как льдинки, сверкают в угольно-чёрной маске, и их взгляд заставляет саму толпу съёжиться. Белые одежды из немыслимо дорогой ткани, расшитые серебром и редчайшим натуральным жемчугом, лишь подчёркивают статус и власть пришедшего. Это Таюн муаммар истим, главный ену́р императорского гарема. Его взгляд останавливается на той самой рабыни, и Аарон читает в нём то же самое, что видел сам: «Жемчужина».

– Сам, великий Таюн муаммар истим, удостоил наш скромный рынок своим драгоценнейшим вниманием, – Аарон говорит это с отточенной, почтительной язвительностью. Он кланяется, как положено, глубоко и церемонно. Остальные присутствующие, как один, склоняют головы, не смея поднять глаз.

– Собери новеньких девушек, я забираю их всех до единой во дворец, – бесстрастно произносит евнух. Мерзавец даже не подаёт и вида, что уловил яд в тоне старого пирата. – В особенности эту, её я буду ждать лично.

Аарон выпрямляется. Гнев, старый и едкий, как плохое вино, подступает к горлу. Он чувствует, как драгоценная добыча ускользает из его рук под предлогом «императорской нужды».

– Неужели у нас появился новый император из династии Кейсарра? – его вопрос повисает в воздухе, притворно-наивный. – Или может достопочтеннейшей имме понадобилось больше служанок? Если так, я могу выбрать из имеющихся. Те уже обучены и послушны, эти же дикарки, даже слова на Абрайте не поймут.

Этот высокомерный Таюн муаммар не удостаивает его ответом. Он просто поднимает вверх указательный палец с безупречно подстриженным ногтем. Жест, не терпящий возражений. Жест хозяина, прерывающего болтовню слуги.

– Не тебе обсуждать императорский гарем, я, кажется, уже сказал, что мне нужно..., – Он не заканчивает фразу. В этом нет необходимости. Он опускает руку, разворачивается с невозмутимым величием и тем же спокойным шагом направляется к выходу, к ждущему там дворцовому шаттлу.

Аарон стоит неподвижно, глядя ему вслед. Его пальцы сжимаются на плече мальчишки, и перстни впиваются в упругую кожу юнца. Он только что потерял не просто товар. На это ему насрать. Старик получит за них плату. Он потерял лицо. И в его старческом, холодном сердце зреет новое решение. Если уж не продать дороже, то, возможно, можно будет как-нибудь иначе нажиться на этой «жемчужине».

Массивный обеденный стол в летней столовой – наследие покойного отца – кажется Эйерилу целым миром, вырезанным из чёрного дерева и инкрустированным драгоценными металлами. Он по обыкновению проводит пальцами под столешницей, чувствуя подушечками шероховатости древней резьбы. Этот стол видел больше истории, чем он сам. Сейчас за ним, помимо него самого и матери, собрались важные гости. Его гости. Важными они стали в тот миг, когда Эйерил принял решение их выслушать. До этого они были всего лишь тенями из далёкой столицы.

Воздух в комнате густой и неподвижный, пахнет старым деревом и остывающим мясом. Слуги давно подали горячее, и аромат уже не будоражит аппетит, а висит в воздухе упрёком. Никто не торопится прикасаться к приборам. Ритуал переговоров, взвешивание взглядов и немые намёки, кажутся важнее любой трапезы. Эйерил чувствует вес этого молчания на своих плечах. Он центр этого молчания. И ему это даже нравится.

Эйерил с холодным, аналитическим любопытством изучает двоих мужчин напротив. Они, словно головоломка, которую ему предстоит решить, ключи от будущего, явившиеся в его дом. Его взгляд задерживается на первом, самом старшем и по званию, и по возрасту. Су́рель-казу́н Эйшмаэль Петер Оришейри. Вчера, представляясь, он склонился с почтительностью, отточенной десятилетиями при дворе. Ночью мать рассказала, что помнит его с самого детства, и в её голосе он уловил странную смесь неприязни и привычки.

Эйи теперь наблюдает за ним. Пока все ждали подачи блюд, старый казу́н накручивал на палец свой длинный, пепельно-серый ус, одновременно хмуря невероятно густые, всё ещё тёмные брови. Это выдает нервозность, тщательно скрываемую под маской церемонного спокойствия. Эйерил мысленно противопоставляет его внешний вид и реальный возраст. Со слов матери, ему лет восемьдесят, если не все сто. Но выглядит он не более чем на сорок. Его кожа всё ещё упругая, взгляд ясный, движения резкие.

И Эйи прекрасно знает почему. Знание это, часть его наследия, тёмная привилегия его крови. Люди, годами вдыхающие чистую пыльцу священных растений, поддаются единственному оставшемуся побочному эффекту. Основное свойство пыльцы, то, что связывало предков с Великим Сознанием, кажется утрачено. Но её заменило новое, не менее могущественное предназначение, приковывающее к служению богатейших и власть имущих – необратимое замедление старения. Это их общая тайна, видимая черта, отделяющая правящую династию Кейсарра и их высших сановников от всех остальных. Эйшмаэль Оришейри – живое доказательство этой власти, и Эйерил смотрит на него, осознавая, что однажды и он сам станет таким же – вечно застывшим во цвете лет рабом ритуала, продлевающего жизнь, но, возможно, отнявшего у неё что-то главное.

Свет из панорамного окна, пробиваясь сквозь густые ветви цветущего иприссового дерева, отбрасывает на фигуру су́рель-казу́на узорчатые тени. Кажется, сама природа здесь, в этом заброшенном поместье, заключает его в свою клетку. Старший министр империи, наполовину скрытый этим пятнистым полусветом, с небрежной точностью поправляет свой алый мундир. Его пальцы скользят по эполетам, на которых гордо сияют золотые тюльпаны.

Два тюльпана.

Эйерил мысленно произносит эти слова на абрайте, и они отдаются в нем глухим ударом. Два тюльпана – это второй по чину человек в империи. Правая рука Ашурал-императора. Тень, стоящая у самого трона.

А потом его внутренний взор обращается к самому себе. К пустому пространству на его собственном парадном мундире. Туда, где вскоре будет сиять один золотой тюльпан. Всего один. Самый главный. Тот, что будет означать не чин, а право. Не место в иерархии, а её вершину. Этот единственный тюльпан будет значить куда больше, чем любые слова. Мысль обжигает его изнутри холодным и ясным огнём.

– Ваше императорское высочество... – неестественно громко в натянутой тишине столовой начинает сулгар Оришейри. Эйерил наблюдает, как старый царедворец на мгновение замолкает, его взгляд скользит по лицам присутствующих, словно проверяя, все ли на своих местах. Затем откашливается. Слишком громко, слишком театрально. Старик поднимается и склоняется в поклоне, и Эйи замечает, как дрогнула его рука, опирающаяся о стол. – Белгал Эйерил, позвольте по традиции ещё раз официально заявить о ваших правах на престол. Являясь ближайшим по крови наследником мужеского пола династии Кейсарра... – Оришейри сглатывает, и Эйи замечает, как напряглись мышцы на его шее. Старик волнуется. И Эйерил понимает почему: в этот момент решается не только его судьба, но и судьба самого казу́на. – Верховный Хор Рад Гаала и Собор Хартии Девяти объявляет вас следующим Ашурал-императором галактической империи Кейсарров и просит прибыть в столицу для получения полномочий. Глас Владыки прозвучал, и белгал на путь высшего света взошёл – пусть утвердится завет в его крови.

Движения его выверены, но в них проскальзывает торопливость. Он достаёт из складок мундира грамоту в золотом тубусе, обходит тяжёлый стол и, скрипнув коленом, опускается на паркет. Наклоняется почти до пола, протягивая свиток. Шёлковая лента, обвивающая его, завязана сложным узлом, а на конце закреплена одна из трёх золотых Императорских печатей, всегда хранящаяся у действующего су́рель-казу́на. Алмазы на золотом тюльпане ручки слепят даже в полусумраке комнаты.

Эйерил переводит взгляд на мать. Она сидит неподвижно, но её кивок столь же чёток, как удар клинка. Он тянется и забирает свиток одной рукой, движение чуть более резкое, чем нужно. Щелчок застёжки, и печать оказывается в его ладони. Казу́н не поднимается. Его поза – немой вопрос.

– Сулгар Эйшмаэль Петер Оришейри, – Эйерил доволен, что его голос прозвучал ровно. – на данный момент я не знаю человека, более достойного должности моего су́рель-казу́на, чем вы. Насколько мне известно, вы верой и правдой служили моему деду, дяде и трём кузенам. Пусть мне и не довелось знать их лично, но я склонен доверять их выбору.

На правах белгал-наследника, он протягивает печать назад. Старик принимает её с благоговейным трепетом, обеими руками, прикасается к металлу губами и прячет во внутренний карман, к сердцу. Затем губы касаются руки мальчика – сухое, холодное прикосновение. Но ритуал не окончен. Казу́н опускается ниже, к его правой ноге, и Эйи не шевелится, ожидая этого униженного поцелуя. Лишь тогда старик поднимается и, пятясь, не поворачиваясь спиной, возвращается на свое место.

– Должен заявить, – продолжает Эйи, наслаждаясь властью, которая течёт по его жилам слаще пыльцы кад'эштар, – что моя мать, принцесса Эстэйель, поедет в столицу вместе со мной и займёт по праву принадлежащее ей место подле своего сына.

– Этому нет никаких препятствий, ваше императорское высочество. Её милость Имма уже позаботилась об этом и выделила лучшие покои для принцессы Эстэйель, – су́рель-казу́н говорит с подобострастием, но затем заминается. Эйерил видит, как он слегка прикусывает нижнюю губу. – Собор Хартии Девяти, опираясь на опыт её милости Иммы Нэйдират, уже назначил её регентом империи до вашего совершеннолетия.

Вот оно. Всё встаёт на свои места. Эйерил чувствует, как что-то холодное сжимается у него внутри. Он приподнимает брови, замирая в раздумьях, стараясь сохранить маску безразличия. Но его мать не выдерживает. Принцесса Эстэйель резко подскакивает и с силой бьёт кулаками по столу, отчего звенит хрусталь.

– Кто бы мог сомневаться, что эта ваша Нэйдират не сможет отпустить бразды правления! Всем итак известно, кто правил галактикой последние годы!

– Прошу вас, ваша милость, – вдруг вступается второй гость. Сир Броудин Кейсеррот, халум-раэт личной гвардии императора. На его погонах четыре тюльпана. Зять династии. Так называют безродных супругов сестёр и дочерей императоров, награждая династической фамилией. Обычно это личные рабы правителя, из числа ту́махи, дослужившиеся до важного чина и получившие высшую награду – брак с членом династии. Эйерил изучает его: бритый затылок, сломанный нос, глаза, в которых читается и преданность, и расчёт.

Сир Броудин сдирает с головы фуражку и яростно скребет затылок, гладкий и блестящий, как отполированный камень. Его взгляд, тяжелый и пристальный, упирается в Эйерила. Принц чувствует взгляд на своей коже. Этот изучающий, оценивающий взгляд, словно офицер проверяет новобранца. Он всматривается в его лицо, выискивая черты: раскосые глаза Эйердеийонов, прямой, бесстрастный нос Кейсарров. Эйерил выдерживает этот осмотр, и уголки его глаз сами собой изгибаются в легкую, почти незаметную усмешку. Ситуация внезапно кажется ему забавной. Этот плечистый солдат, пытающийся взвесить его, мальчишку, на незримых весах своей преданности.

Халум-раэт отлично знает, что перебивать члена династии неслыханная дерзость. Он сам себе перечит, его собственная преданность борется с неписаными законами этикета. И преданность побеждает. Он не удерживается, его грудь вздымается, и слова срываются с губ, грубые и неотшлифованные, как голый камень:

– Дозвольте, ваше высочество, – начинает Халум-Раэт. Эйи прерывает свой внутренний монолог.

– Продолжайте, – приказывает он, вкладывая в голос всю возможную пренебрежительность, ощущая, как незаметно контролирует теперь каждого в этой комнате.

– Поверьте, ваша милость, регентство иммы Нэйдират будет носить формальный характер, – Сир Броудин бросает быстрый взгляд на су́рель-казу́на, который теперь с интересом слушает. – Многие в столице ждут возвращения принцессы Эстэйель и её сына, нового императора Кейсаррии. Могу сию секунду поклясться в верности новому императору от своего имени и всего корпуса ту́махи. Лучшие воины вселенной ждут вас, мой император, – его голос повышается, он опускается на колени, – и готовы вручить вам свою жизнь. Никто из нас не желает мириться с правлением этой женщины.

Эйерил смотрит на него, на этого солдата, преклонённого перед ним. Жар власти разливается по его телу.

– Тс-с, встаньте, сир Броудин, – командует Эйи. Он расстёгивает верхнюю пуговицу сорочки, внезапно ощутив, как она душит его. – Я принимаю вашу клятву.

Он видит, как уголки губ его матери ползут вверх в едва сдерживаемом торжестве. Теперь его ход.

– Со мной также поедет мой ментор, – заявляет он. И это звучит уже не как просьба или условие. Это данность. Приказ будущего императора.