ГЛАВА 5
...не говорят. Они входят. И если ты слышишь голос, значит, ты уже открыт.Не ищи слов. У них нет языка, как у людей. Их речь – это движение внутри.Они не объясняют. Не убеждают. Не просят. Просто входят.И если ты чувствуешь, как чужая мысль становится твоей, не сопротивляйся. Это не вторжение. Это соединение.И если ты боишься – это хорошо. Страх – признак того, что ты ещё человек.Но если ты перестал бояться, значит, ты уже не один.Они не говорят. Они входят. И если ты слышишь их голос, значит, ты уже открыт.
Книга Сознание Ханамбера.Запрещенная в Империи Кейсарра.Не канонизированная.
– Что это? Мы полетим на этой..., крохе?
– Корыте! Ты хотел сказать, – перебивает Мариэля невысокая девушка, закутанная с головой в простой палантин, спасающий от сильного ветра и подчёркивающий её деликатное положение.
Видны только её прищуренные от солнца глаза и нахмуренные брови. Огромный живот уже невозможно скрыть даже бесформенным платьем. Впрочем, прятать его больше нет смысла.
– Я никуда не полечу на этом корыте, – продолжает капризничать Астиррат.
С самого утра она недовольна буквально всем. И срывается на Мариэля, но он, не поддаваясь на провокации и понимая, что всё это от волнения, старается пропускать её вспышки мимо себя.
Шаттл, обдуваемый ветрами Палатииса, уже стоит на взлётной полосе, но не торопится покидать столичный космопорт. Двое матросов в штатской одежде завершают последние осмотры машины перед вылетом в открытый космос.
– Эй, поосторожнее. Этот шаттл многое повидал на своём пути, и я не позволю какой-то дамочке нах... уж прости, приятель, – пилот, невысокого роста, в потёртом сером костюме и мятой фуражке, сползающей на лоб, поворачивается к Марику, – оскорблять моё ебучее судно. Никому не позволю, слышишь? – Да я, между прочим, занимался перевозками, когда вы, сопляки, ещё пешком под стол ходили. И всё это время на моей малышке.
Марик бросает взгляд на местами проржавевший фюзеляж шаттла. Под его идентификационным номером красуется надпись, выдавленная много лет назад красивым шрифтом на абрайте: «МОЯ МАЛЫШКА». Он улыбается, думая, что сложно придумать более глупое название для космического корабля. Хотя, учитывая его размер, оно вполне подходит.
Астиррат открывает было рот, готовясь возмутиться. Она искренне не понимает, как этот старик-пилот посмел так пренебрежительно к ней отнестись?!
Но Мариэль одёргивает её за палантин и, нахмурившись, шепчет:
– Молчи.
Она сначала смотрит на него со злобой, но, когда её взгляд встречается с его огромными зелёными глазами, тут же забывает, что хотела сказать.
– Ну и? Все вещи уже погружены на борт. Где этот ваш человек, которого мы ждём?
Старику навигатору не терпится покинуть обдуваемый всеми ветрами причал, но он почему-то не двигается с места. Марик кивает Астиррат, показывая, что ей пора подняться на борт. Здесь, наверху, ветер прохладный, и даже Великое Сознание не сможет защитить малыша, если его мать вдруг подхватит какой-нибудь вирус. Она, как ни странно, беспрекословно слушается его и направляется к трапу.
– Так откуда нам знать, старик? Это ты сказал, что человек, который договаривался с тобой о нашем полёте, велел зачем-то его дождаться. Может уже всё-таки в путь? – Мариэль начинает волноваться. Он не понимает, зачем они ждут этого неизвестного. Покровитель сказал, что их встретит его человек, но разве его человек, не этот самый навигатор? Да и документы с деньгами у Марика на руках. Чего ещё ждать.
– Ага, сейчас, нах. Вообще-то он должен мне еще... кое-что, – прерывает мысли парня старик. Голос выдаёт раздражение. Он неуклюже треплет свою мохнатую бороду. – А-а-а, вот он, бля. Явился, наконец.
Он оглядывается и видит стремительно приближающегося человека, закутанного в чёрный плащ. Широкие плечи выдают в нём недюжинную силу. Примерно одного возраста и телосложения с Мариком, незнакомец резким движением срывает капюшон и протягивает руку.
– Синтий. Меня зовут Синтий, – сходу заявляет он. Марик не торопится пожимать его руку. У штурмовиков не принято. – Жаль, что заставил вас ждать, ребята. А где девушка? Меня прислал Покровитель, – наконец, с лёгким ехидством, поясняет он, видя непонимание на лице Марика. – Ты же не думал, что он доверит тебе одному судьбу галактики?
– Ну что, бля, все на борт, – командует капитан судна, и протягивает руку ладонью вверх неприятному Синтию.
Тот залезает во внутренний карман и достаёт оттуда пачку новеньких облигаций. Наличные. Мариэль уже и забыл, когда в последний раз видел бумажные императорские шекели. Это, конечно, не золотой, который в ходу даже за пределами Империи, но всё же наличные.
Инстинктивно он поднимает руку и суёт её во внутренний карман пухового пальто. Нащупывает пакет, в котором сложены проездные документы и электронный кошелёк, которым он только недавно научился пользоваться. Будучи на службе, ему никогда не доводилось что-либо покупать. Всё необходимое для службы ему выдавали в казармах.
Синтий кивает Марику, презрительно обнажая ровные зубы в улыбке, затем предлагает пройти первым. Тот не спорит и поднимается по трапу на борт.
Корабль, на котором им предстоит долгий путь до Калампуса, и правда оказывается развалюхой. Совершенно не похож на аккуратные имперские шаттлы, лайнеры и, тем более, крейсеры. Местами обгоревшая проводка валяется прямо под ногами. Длинный узкий коридор до ближайшей палубы освещается всего двумя старыми лампами. А некоторые приборные панели вдоль стены и вовсе лишены закрывающихся люков.
Теперь и Марик начинает сомневаться в надёжности судна, но выбора уже нет. К ним подбегает один из тех матросов, которых он видел ранее снаружи, и предлагает пройти с ним до их каюты. Оказывается, весь полёт ему придётся провести в одной комнате с неприятным ему Синтием. Им достались последние две каюты, одну из которых выделили Астиррат.
Так что... Придётся терпеть.
К счастью, путь от конечной станции Маршрутного Грузового Транспортёра в Кейсарии до Калампуса займёт не более трёх суток.
Синтий едко улыбается, подмигивает Марику и следует за матросом по узкому коридору. Марик не задерживается у входного шлюза. Чтобы не бродить потом одному, он поспешно идёт за ними. Решает не слишком придираться к ржавой посудине: ведь она каким-то образом добралась до столицы из последнего своего путешествия, а значит, есть шанс, что и сейчас без приключений долетит до пункта назначения. На Калампусе им должно больше повезти с транспортом. Дальше, возможно, они поедут с большим комфортом.
Возможно...
Каютой оказывается крохотная комнатушка, в которой, помимо двухъярусной койки и двух пассажиров, ничего больше не помещается.
– Выбирай, – показно предлагает Синтий, указывая на двухъярусную койку.
– Мне всё равно, – заявляет Мариэль, хотя это не так.
Он хотел бы расположиться на верхней и, возможно, проспать там все три дня, не выходя наружу. Но не хочет признаваться в этом, считая, что тем самым проявит слабость.
– Тогда..., – Синтий ещё раз бегло оглядывает каюту и бросает свой старый, потёртый кожаный рюкзак на нижний ярус. – Лезь наверх. – Марик улыбается про себя и с безразличным лицом забирается наверх.
– Там ремни. Не забудьте пристегнуться при старте, если не хотите, чтобы вам бошки об стены размозжило, – растягивая слова, хриплым голосом на прощание заявляет матрос. Не закрывая раздвижную дверь, он уходит.
– Угу, – бурчит Марик, осматриваясь по сторонам, в поисках этих самых ремней.
Вспомнив наконец про Астиррат, он хочет перед взлётом проверить, как она устроилась. Но вдруг под полом что-то гудит. Где-то за металлической стенкой потрескивает. Корабль вздрагивает – так, как порой бывает, когда неожиданно проваливаешься в сон.
– «Готов к взлёту», – раздаётся искажённый голос капитана из маленькой радиоточки в потолке. – «Стартовый двигатель на прогрев», – снова что-то щёлкает. Марик думает: неужели всё-таки не развалится по пути? И закрывает глаза. Он чувствует, как их силой поднимает вверх. Жаль, что в каютах – какого чёрта их так называют, это же переоборудованный чулан для швабр! – нет иллюминаторов. – «Всем пассажирам в каютах пристегнуть ремни! Мы взлетаем».
Марик, опомнившись, хватает ремни, ложится во весь рост и быстро застёгивает все четыре. Внизу, под собой, он слышит четыре такие же щелчка. Успел. Только он защёлкивает последний замок и опускает голову на койку, как всё вокруг ещё больше гудит, трещит. Корабль, рванув с места, несётся к космической станции, где их ждёт транспортировка через червоточину.
Астиррат вдавливает в матрас, к которому она пристегнула себя сразу же, как только вошла в эту комнату, называемую, кажется, каютой. Она прочитала инструкцию на двери. Точнее, инструкция нарисована графически, ведь не все люди в Империи умеют читать.
Её страх понятен: девушка впервые за свои неполные восемнадцать лет летит в открытый космос на таком маленьком судне. Тем более шаттл не выглядит хоть капельку надёжным. Судя по издаваемым звукам, он разваливается на ходу.
Справа, в стене, что-то шумит, напоминая ей капли дождя, бьющиеся о пластиковую крышу их дома – того самого, который отец собрал из найденных на свалке древностей, из старых запчастей. Она удивляется, что именно сейчас вспоминает о доме. Об отце. Он всегда был уверен, и с гордостью упоминал о том, что построил их дом из остатков жилищ древних поселенцев, живших там ещё в республиканские времена.
Все знакомые, конечно, смеялись над ним. Говорили, что он сумасшедший, раз верит в это, да ещё так уверенно заявляет. Но он не был безумцем. Он знал множество историй, связанных с Республикой и древними поселениями. Знал заброшенные места на планете, где стоит искать артефакты. Только никогда не упоминал, откуда он всё это знает. Мать часто обвиняла его перед детьми, утверждая, что он скрывает запрещённые в Кейсаррии артефакты, оставшиеся с довоенных времён Империи. Но отец всегда всё отрицал – до того дня, пока в дом с обыском не нагрянули штурмовики сулгара-наместника.
Они, конечно, нашли. Настоящий компьютер. Это был тот самый. Тот, о которых так часто говорит Мариэль, мечтая, что когда-нибудь человечество вновь обретёт те великие знания, которые были утрачены более двадцати тысяч лет назад. Знания, которые маллахи пытаются восстановить по крупицам. Так, по крайней мере, считается.
В столицу её привезли на огромном лайнере, вместе с другими рабынями, подаренными юному императору Боулдилу, в честь коронации. Привёз тот самый сулгар-наместник – Макконо Симански. Симански, как узнала она позже, не самая влиятельная династия в Кейсаррии. Малая династия, как их здесь называют.
Ей, как и многим другим девушкам, попавшим в гарем, только исполнилось четырнадцать лет, когда за столь тяжкое преступление казнили её родителей, а младшего брата отдали на воспитание в штурмовой отряд.
Она больше ни разу не видела брата. Капитан штурмовиков, производивший арест, решив подзаработать, отвел её на невольничий рынок в центре города, где и продал работорговцу за мешочек пыльцы. А там её, уже приметил ену́р гарема – тот самый, которого сир Макконо отправил за подарком императору.
Когда в последний раз она вспоминала свои злоключения, рассказывая о них Мариэлю, не проронила ни единой слезинки. Подумала, что выплакала всё, что могла к тому времени. Но сейчас, вслушиваясь в треск и стуки стен и потолка каюты, ком подступает к горлу, не давая вздохнуть. Она крепко зажмуривается, пытаясь перебороть боль.
Перед глазами неожиданно возникает образ Мариэля.
Её спасителя.
И в то же время – тюремщика.
Слёзы льются ручьём из глаз. Терпеть больше нет сил.
Она кричит изо всех сил.
Понимая, что теперь он – её единственный близкий человек.
Так она чувствует.
Но боится признаться в этом.
Маллахи подходит бесшумно. Не ступает – скользит. Разворачивает голову в его сторону. Смотрит ли? На шлеме нет глаз. Только зеркало и в нём Эйерил. Маленький. Упрямый. Напуганный.
Церемония начинается.
Маллахи подаёт мальчику опылитель. Длинный, серебряный, украшенный резьбой – фрагмент чужого ритуала, которому давно не должно быть места ни на одной человеческой планете.
Это новый первосвященник. Так его представили всем: ша'мурайин будущего императора, страж древних знаний, реликт, которому поклоняются как богу и боятся, как палача.
Мать говорила, им можно доверять.
Мать говорила...
Она много чего говорила.
Они не посмеют навредить Кейсарру просто потому, что зависят от них. Как, собственно, и Кейсарры от них зависят. Они опора династии, словно фундамент для императорского дворца.
Эйи принимает опылитель двумя руками. Вежливо. Осторожно. Осматривает. Металл тёплый – его только что держали в чужих пальцах. Он никогда раньше не вдыхал пыльцу. В их маленькой семье это было не принято. Почти мерзость.
По рассказам матери, его отец – сулгар Архуд Ишмамийи, начал вдыхать пыльцу кад'эштар, когда ещё не мог выговорить её название. Ему было пять. К четырнадцати имел устойчивую зависимость. К двадцати – агонию. Мать уверена, что хрупкость его здоровья в последние годы жизни связана именно с этим. С отказом от употребления пыльцы.
Кейсарры же особенные. У них иммунитет к некоторым свойствам растения. Генетика, история, тысячелетия в симбиозе с маллахи. Или... в постелях. Так говорили. Шёпотом, на приёмах, с бокалом между пальцев. Что предки когда-то делили ложа с монахами. Что вот оттуда – невосприимчивость. Но это не правда.
Император Дээрин, отец Эстэйель, дед Эйи, говорил иначе. Он шептал своей дочери, когда она была ещё ребёнком: маллахи вовсе не люди. Существа. Они умеют проникать. Прямо в голову...
Эйерил сжимает мундштук. Он знает, что надо вдохнуть. Что вот он момент. Но он ждёт. Тянет время. Не торопится сделать свой первый вдох.
Звук.
Из-под шлема. Рычание. Гортанное, раскатистое, не-человеческое. Не голос – резонанс. Вибрация ощущается в воздухе. Маллахи поднимает руку. Ладонь, обтянутая тканью, двигается вверх. Жест говорит: тебе пора.
Эйи решается. Подносит мундштук к губам. Делает вдох. Медленно. Осторожно.
Он вдыхает.
Не воздух – вековую тьму, растёртую в порошок.
Пыльца не сразу касается лёгких. Сначала – горло: обжигает, царапает, словно в нёбе вспыхивает крохотное солнце, и начинает пульсировать, выжигая имя. Не Эйерил. Не Кейсарра. Нечто древнее, стёртое, словно соль с языка.
Он замирает, но не кашляет. Не может. Тело отказывается выдыхать даже звук.
Запах.
Сухой. И пряный. Как пергамент, горевший в каменном пантеоне. С привкусом копоти и пчелиного воска. Он чувствует, как ноздри обволакивает мёд, но... гнилой.
Ощущения утрачивают иерархию.
Зрение отступает. Приходит что-то другое, что-то глубже.
Он видит, как пыльца, уже не пыльца, а зерно, пускающее внутри него корни. Укореняется в лёгких, затем в сердце, а потом... оно выбирает, где остаться.
– Что дальше?
Он произносит это сам, но голос не его. Глубже. Глуше. Древнее, чем слова. Он чувствует, как маллахи поворачивает к нему лицо. Нет, не поворачивает. Он всегда смотрел. С момента, когда они вошли в эту каюту. С первого вдоха. С его рождения.
Шлем блестит. Но в отражении не Эйи.
Младенец. Глазницы залиты серебром. Молоко течёт по подбородку: вязкое, будто ртуть. Он не узнаёт себя. Но знает: это он. До. Или после. Зрачки расплываются. Холод сползает по позвоночнику. Он хочет двинуть рукой – не может. Пальцы – теперь пустые сосуды. Лёгкие качают не воздух, а пустоту.
Второй вдох.
На этот раз глубже. Осознаннее.
Пыльца легко проникает. Ещё глубже. Ещё дальше.
Сначала, шепчущий звон в ушах. Потом, низкий треск. Треск земли, ломающейся под весом неба. В затылке пульсирует пустота и не утихает.
Гортань смыкается.
Изнутри, будто узел из песка и стекла. Он хватается за горло. Пальцы холодные, чужие. Ком поднимается. Его не сглотнуть. Он не мягкий. Он режет изнутри.
Шлем маллахи дрожит. Внутри что-то шевелится. Отражение в маске уже не лицо Эйерила. Там девочка. С розовым ртом. Длинные черные волосы. Голые плечи. Лицо матери. Сломанная шея. Кровь.
И в этот момент всё происходит сразу.
Из-за спины маллахи выступает тень.
Расширяющаяся. Трёхногая. С семью пальцами на каждой ладони. Она не двигается. Но он уверен: это она входит.
Кто-то в голове шепчет:
«Они не умеют говорить, мальчик. Они умеют только входить».
Эйи не один.
Он – сосуд. Он – канал. Он – глаз.
Маллахи стоит в одном и том же положении, но его руки теперь длиннее. Кончики пальцев чёрные, без ногтей, с чешуйчатым орнаментом, похожим на письмена. Руки шевелятся. Не физически, в сознании.
Эйи ощущает, как они перебирают его мысли.
Выдёргивают:
Мать...
Дед...
Запах отца...
Потир-ассуант – сосуд, в который стекала кровь после обрезания...
Первый крик, который он выпустил при рождении...
Взгляд в зеркало в девять лет: я не хочу быть Кейсарром.
Они всё это знают.
Всегда знали.
Он делает последнюю затяжку. С надрывом. С преданностью. Неосознанно, но полной грудью.
Внутри него раскрывается не цветок – реликт. Что-то дрожит в подложечной впадине, как детёныш, которому только что дали имя. Он чувствует, как его тело становится гулким.
И он слышит.
Слово. Первое. Впервые. Из глубины. Из пустоты под его телом.
Голос – без источника. Без пола. Без эмоции.
– «Эйерил», – произнесли его имя сотни голосов.
Мальчик начинает задыхаться.
Роняет опылитель. Пальцы больше не его. Руки не принадлежат телу. Лёгкие теперь не для дыхания.
Он поднимает взгляд. Маллахи – неподвижный истукан, чёрный храм, вырезанный из темноты. На рясе мозаика из драгоценных камней, будто глаза сотен насекомых, и все они смотрят. Они дышат. Они живые.
Узор начинает дрожать, и эта дрожь не в материи, а в восприятии. Камни перекраиваются, складываются в новый порядок, в иной язык. Сначала лица. Затем города. Потом поле, усыпанное тысячами тел. Он узнаёт себя в каждом.
Он – жрец.
Он – труп.
Ребёнок с оторванной рукой.
Монах с сожжёнными глазами.
Ему хочется закричать, но язык не подчиняется. Он хочет звать мать, но горло распято. Он выталкивает из себя первый, жалкий, детский звук:
– Помоги...
Кашель вырывает лёгкие наружу, но ничего не выходит: ни воздух, ни крик, ни облегчение. Он тянется к лицу маллахи. Но в отражении кидара только он сам. Только мальчик. Только испуганное лицо из хрусталя и слёз.
– Мне страшно, – шипит он, задыхаясь.
И тогда голос.
Он не звучит. Он появляется. Как мысль, которая не твоя, но уже внутри сознания.
– «Страха не существует... Разве не говорил это ваш Ханамбер и Рад Гаала?»
Эйи застывает.
Не от ужаса, а от понимания. Он много раз представлял себе, как это будет происходить, но не был готов к такому. Этот голос внутри. Не его собственный. Но он проникает как шёпот родного человека, которого ты никогда не видел. Он существует вне времени.
– «Наш Ханамбер? Разве он и не ваш тоже? Разве не значит само слово – передающий от сознания? Разве не он первый стал говорить от вашего имени тысячи лет назад?»
Мысли Эйерила скачут, как стая птиц в огне. Он ищет фразу. Цитату. Главу из Книги Пророчеств. Ничего не всплывает. Только дрожь. Только пустота.
– «Он говорил, но не от нашего имени. Люди слушали, а мы не мешали. Не отрицали. Ты умный мальчик, Кейсарра. Таких было немного...»
Эйи с трудом вдыхает, напрягая каждый межрёберный мускул. Сердце, как ядро умирающей звезды, готовое к взрыву. Он смотрит на маллахи. Тот не шевелится. Вообще. Совсем. И от этого ужас сильнее. Он не человек. Ни один человек не может стоять так долго, не дыша, не меняя положения пальцев.
– «Тебя не пришлось долго учить общению, как например твоего предшественника...»
– «Кузен Боулдил...», – возникает мысль.
– «Именно. Он и его братья. Их умы были слишком... пористыми. Нам пришлось искать способы от них избавиться».
Внутри всё съёживается.
– «Так это вы...?» – Эйи не может поверить услышанному.
– «Не только... Просто... Твои кузены решили, что могут справиться без нашего вмешательства. Они остановили поиски...».
– Поиски чего прекратили мои братья? – кричит Эйерил.
Он едва не падает. Он не чувствует ног. Всё ощущение тела, как у зеркала: изображение видно, но нет осязания. И в этой потере опоры не страх, а тревожное освобождение.
Он вспоминает – опылитель. Подносит к губам мундштук. Затягивается, как будто глотает свет. И чувствует, как оно снова проникает. Не внутрь. Глубже. За грань. Прямо в кости.
– «Нашей родины, чего же ещё. Того, что вы люди, называете Сознанием».
– «Кто вы такие?» – неожиданно для себя спрашивает Эйерил. – «Вы же не люди?»
– «Разве это имеет значение? Нас не волнуют люди, нам нужна пыльца, чтобы воссоединиться с нашим сознанием», – голос первосвященника становится более пугающим. Это не единый голос, это сотни голосов. – «Ты мальчик согласен присягнуть нам, и помочь найти Деметру?»
– «Как же так? Миллиарды людей поклоняются вам как древним богам, а вам все равно до них..., до нас...».
Эйи встаёт, собираясь выйти из каюты, чтобы обсудить все с матерью. Он не знает, как дальше быть. Как стоит дальше вести себя с этим существом. Все во, что он верил столько лет, за одно мгновение стало совершенно неважным.
– «А как же пророчество? От крови Кейсарра вернётся Ханамбер... Это всё тоже ложь?»
– «Мы этого не знаем. Именно поэтому – вы под нашим контролем. Чтобы не допустить. Чтобы не дать этому пророчеству сбыться».
Он делает шаг. В сторону двери. В сторону матери. В сторону хоть какой-то надежды на землю под ногами. И тогда маллахи двигается. Медленно. Но неестественно. Как будто его телом управляют снаружи.
Путь преграждён.
Существо снова указывает на серебряную вещицу в его руке.
– «Я не буду больше...», – начал было мысленно Эйи, но тут же понимает, что его ответ не будет услышан, – Я не буду больше, – кричит он вслух, прямо в лицо стоящему перед ним существу. – Мне нужно подумать. Мне нужно поговорить с мамой.
Он не слушает. Просто не слушает.
Рука – железный инструмент. Вытягивается из складок одеяния. Он не человек. Он никогда им не был. Слишком длинные пальцы, неестественная точность в движении, хищная геометрия жеста. Хватает Эйи за горло – туда, где недавно начал пробиваться кадык. Символ. Обещание будущей мужественности. Перехода. И тут же... уничтожение.
Пальцы сжимаются. Как щипцы. Клещи. Как наказание. Хрустит хрящ. Скрипит плоть. Он чувствует, как лопаются сосуды. Хочет закричать, но не может. Только рвущий кашель внутри, как трещина в грудной клетке.
Маллахи будто выдёргивает гортань – не в переносном смысле. Он пытается её изъять. Удалить. Забрать голос, которым можно приказывать, умолять, жить.
Счастливая случайность. Перчатка соскальзывает. Милость хаоса. На миг. Один. Эйи всхлипывает, успевает вдохнуть и хрипит:
– Помоги, Себар...
Ещё мгновение. И снова тьма на горле. Металл пальцев. Одной сильной рукой он швыряет мальчика к стене. Удар спиной, лопатками. Воздух вырывается из груди.
Долгожданный звук. Не просто грохот, а как раскат грома. Металлическая дверь врывается внутрь пространства, не спрашивая разрешения.
И влетает он. Себарио. Новый ки́вар. Новый. И уже больше, чем просто слуга.
В два шага он сжимает дистанцию. Глыба плоти в облегающих доспехах. Жест, как выстрел. Рука, как молот. Удар в лицо. В кидар.
Зеркало трескается. Мир с ним. Разлетевшиеся осколки сверкают, как кометы. Кулак, втиснутый в броне перчатку, прорубает путь в реальность. Там, где должна быть голова, остаётся что-то. Чёрное. Липкое. Ещё живое.
Эта жижа окропляет их обоих. Себарио. Эйи. Смешивается с потом, кровью, пыльцой. Он не чувствует отвращения. Только боль. И ужас.
Ужас без формы. Без объяснений.
Узоры на рясе поверженного монстра всё ещё живут. Эйи смотрит. Не моргает. Пыльца работает. Её становится больше. В его мозгу проекция. Не воспоминание. Трансляция.
Поля. Огромные. Бескрайние. Кад'эштар высокие, как шпили храмов. Люди – голые. Пустые. Блуждают между ними, как потерянные сны. Ни мыслей. Ни речи. Только присутствие.
Существо хрипит. Кровь, похожая на нефть, хлюпает. Оно ещё живо.
Себарио смотрит на мальчика. Его лицо – камень. Читает взглядом состояние. Понимает. Ошибок больше не будет.
Он подступает ближе. Медленно. Раздумчиво. Давит сапогом. Вдавливает в пол то, что осталось от черепа.
Хруст.
Пыльца разлетается облаком. Больше. Через трещину в шлеме – чёрный туман. Воздух становится сгустком.
Они видят. Настоящее лицо. Настоящую суть.
Это не человек. Никогда и не был. Гигантский рот на пол головы. Оскал из сотен зубов. Всё искажено. Лица нет. Эйи делает шаг назад. Потом ещё. В угол.
– Мне страшно..., – шепчет. И голос дрожит, как в детстве, когда мать на ночь уходила в свои покои. – Мне очень страшно...
– «Не бойся, мой принц. Я тебя не оставлю. Больше...»
Голос в голове. Голос Себарио. Без движения губ. Без рта. Но слышно. Чётко. Словно правда.
Эйи моргает. Ткани на лице пульсируют от горячего воздуха. Он в шоке.
– Ты... я тебя слышу?
В этот миг, позади Себарио, тело маллахи шевелится. Судорожно. Как будто кто-то дёргает за невидимые нити. Он поднимается. Без головы. Без глаз. Без центра.
Эйи кричит.
Себарио не колеблется. Вынимает меч. В развороте рубит. Без пафоса. Без крика. Без объявления войны. Просто разрезает.
– Что это за чудовища?! Они все такие?! – Эйи в истерике. Голос срывается, он захлёбывается воздухом, пыльцой, реальностью.
– «Я понятия не имею, мой принц. Но нам нужно... уйти. Сейчас».
Он снова глядит вниз. Маллахи ещё шевелится. Себарио решает, что лучше перебдеть. Меч поднимается снова и разрубает тело на части. Дорогая ткань. Металл. Плоть. Всё – в клочья.
Комната. Ещё недавно – тронный чертог. Сейчас – скотобойня. Всё в этой жиже, что когда-то жила. Всё залипает. Дышать невозможно.
Себарио, как будто не замечает.
Эйерил закрывает дверь. Медленно. Оглядывается. На то, что осталось. На лицо, которое никогда не было лицом.
Марионетка.
Мысль. Острая. Как осколок зеркала, впившийся в мозг.
Это не каюта, а железный панцирь. Ей тесно. Стены наконец перестают дрожать. Астиррат медленно поворачивается к иллюминатору, к тому самому, взгляда в который избегала всё это время, пока казалось, что шаттл вот-вот развалится от перегрузок.
Сердце всё ещё в груди, всё ещё бьётся. Пока трясло, была отговорка. Пока прижимало к кровати перегрузками, можно было молчать. Теперь тишина. И эта тишина требует её взгляда.
Ещё бы раз... хотя бы разочек... увидеть маму..., думает Астиррат. Хоть на секунду.
– «Покинули атмосферу, – доносится знакомый голос пилота, искажённый дрожащим динамиком в потолке. – Можно отцепляться. Пассажирам по коридорам не шастать! Или сидите по каютам, или выкину за борт...»
– Идиот, – тихо шепчет Астиррат, но не расстёгивает ремни.
Она снова бросает взгляд назад и смотрит наконец в иллюминатор. С десяток, а может и больше, разнокалиберных космических аппаратов, словно стайка глубоководных существ, греющихся у чрева вулкана, вяло кружат вокруг Маршрутного Грузового Транспортёра, выжидая своей очереди на отправку.
Все они могли бы отправиться в путь одновременно, червоточина МГТ вместит и большее количество звездолетов. Но каждый из них направляется в свой сектор галактики, значит, соединение потребуется далеко ни одно. У каждого – свой маршрут, своя цель, своя судьба. Но пока, они висят на орбите. Ждут. Дышат топливом. Щурятся огнями.
Так объяснял ей когда-то Боулдил Кейсарра – отец её неродившегося ещё ребенка. Его голос всё ещё звучит в голове, будто он говорит, пока она смотрит:
«Каждому – свой тоннель, своя станция, своё соединение. Это важно».
Он нравился ей. Он не был таким злым как имма. Никогда не казался таковым. Точно был другим. Был... Мягким. Осторожным. Слишком осторожным, чтобы оставаться живым – таким, каким должен быть мужчина на троне. При встрече всегда был учтивым и ласковым. Был добрым, когда касался её живота. Когда шептал:
– Моя частичка. Мой мальчик. Моя вечность.
Она почти поверила, что сможет быть счастливой. Казалось, она способна будет полюбить его. Казалось..., но не совсем. В конце концов у девушки просто не было выбора.
Судьба сложилась иначе. Вместо того, чтобы родить правящей семье наследника, она скрывается от Кейсарров. Да... Теперь она прячется. Не от него, его теперь нет, от всей его крови. От их жажды власти, от их древней генетики, переплетённой, как корни ядовитого дерева. Она – беженка с их частичкой внутри себя. Она – продолжение, которому нельзя остаться.
Дабы сохранить свою жизнь и жизнь маленького чуда внутри себя. Маленького Боулдила, как планировал назвать его отец, желавший закрепить свое имя на троне ещё на один срок. До него Кейсарры с этим именем на трон не попадали. Он сказал, что очевидных белгал-наследников – первенцев, по традиции, в этой семье обычно называют в честь героев начала правления рода.
Где-то глубоко во чреве стального колосса МГТ вспыхивает голубой свет. Варп-пузырь. Несколько небольших шаттлов перед ними, спешат внутрь МГТ. Один за другим скользят к нему, как рыбки в пасть кита. Очередь движется.
– «Мы следующие, приготовиться, – снова раздаётся в динамике голос. – Ремни можно не пристёгивать, путешествие займет несколько секунд».
Астиррат помнит своё первое путешествие. Тогда иллюминатора не было. Только темнота и страх, и кислый привкус одиночества на языке. Сейчас она, всё ещё не расстёгивая ремни, укладывается удобнее на бок, чтобы не пропустить зрелище.
Старая консервная банка по имени «МОЯ МАЛЫШКА», приближается к станции. Станция напоминает ей трубу, дрейфующую на орбите Паллатииса, абсурдно огромная, как будто древний бог однажды захотел сделать дырку в космосе и забыл свой инструмент.
Сначала пустота. Обычная дыра. Только газовый гигант за ней, чьим спутником является столичная планета, лениво раздувает щёки. Но мгновенье спустя, где-то в глубине, искрой вспыхивает пузырь. Голубой. Живой. Он растёт, расширяется, набухает, пока не заполняет собой трубу целиком.
И в этой плёнке, напоминающей водную гладь, пусть не так чётко, видно искривленное изображение места назначения. Её будущее. Сгиб реальности. Намёк.
Шатал в одиночестве плавно направляется в центр этого пузыря. По крайней мере других кораблей Астиррат не видит. С того места, где они находятся, сложно понять истинные размеры Маршрутного Грузового Транспортёра. В близи он оказывается гораздо больше. Теперь из её маленького иллюминатора не видно и края червоточины. Девушка ненароком задерживает дыхание.
Корабль скользит вперёд, к краю трубы, напоминая насекомое, бегущее по воде и, набирая нужную скорость, беззвучно ныряет в этот пузырь. Всё тело Астиррат обдаёт мурашками, как при сильном волнении спирает дыхание. Движение совершенно не чувствуется, но перед глазами за пару секунд разверзается пространство, и совершенно невидимые до этого звёзды, возникнув неоткуда, вспыхивают яркими цветами и в тот же миг собираются в один пучок, удаляясь куда-то бесконечно далеко.
Так же, как и мимолётная человеческая жизнь, они, родившись, сначала танцуют перед ней, а затем, тут же умирают. Улетают куда-то вглубь, будто кто-то, зачерпнув вечность ложкой проглатывает их.
А через мгновение, шаттл вновь окружают звезды. Не те. Другие. Светлые, но чужие. Ослепив их своим светом, они моментально потухают. Пузырь схлопывается, как сон, забытый в момент пробуждения. И шаттл, словно и не пересекши огромное расстояние, вылетает с обратной стороны всё той же трубы МГТ.
Космический пейзаж изменился на тот, что Астиррат видела на поверхности пузыря, на подлёте. Это уже другая, точно такая же станция, находящаяся на другом конце галактики. Всё вроде бы то же, но ощущение, будто моргнув, она стала кем-то другой.
– «Экипажу проверить груз, пассажирам не расслабляться, нам ещё долго лететь», – неожиданно девушке приятно услышать чей-то голос. Она понимает, что её уши заложило, а сама она до сих пор не дышит. Шумно выдохнув, Астиррат отворачивается от иллюминатора и закрыв глаза, проваливается в сон. Сон – единственный способ побыть сейчас не здесь.
Эйерил туго пристегнут ремнями безопасности. Кожаное кресло удерживает тело, но удержать мысли нельзя. Он не отводит взгляд от иллюминатора и находит там пустоту, которую отчаянно пытается наполнить смыслом. Тело маллахи тайно выбросили в открытый космос по приказу халум-раэта. Каюта с баллонами пыльцы опечатана. Верный ту́махи приставлен к двери и не позволяет остальным заходить. Навигаторы и техники работают внизу, заново прокладывают маршрут вручную. Эйерил понимает цену этому процессу.
Без ментального контроля маллахи огромный лайнер всего лишь груда металла, неспособная к точным манёврам. Единственное, что спасло их, это кристалл с записанным маршрутом до Калампуса. Он даёт кораблю базовое направление, как тропинка в кромешной тьме. Но без живого разума, способного мгновенно корректировать курс, реагируя на гравитационные аномалии и космический мусор, каждый миг полета, это игра в рулетку. Навигаторы могут лишь с трепетом наблюдать за показаниями приборов, их руки беспомощно лежат на консолях, неспособные к истинному управлению. Они – такие же пассажиры в собственном корабле, всецело положившиеся на запись в куске кварца. Мысль о том, что было бы, не окажись у них подходящего кристалла, заставляет его дышать через раз. Без него они навсегда остались бы в ловушке межзвёздной пустоты.
Лайнер входит в разряженную атмосферу Калампуса неестественно тихо, словно боясь разбудить спящую пустыню. Он несётся над поверхностью, мертвой и плоской, как доска, пока на горизонте не разверзается гигантская рана каньона – бездонная расщелина, пронзающая лик планеты. Но эта рана, из которой сочится жизнь. Тысячи огней усеивают её склоны ярусами, уходя вниз и вдаль, теряясь в фиолетовой дымке глубины. Это не похоже на город. Скорее на срез гигантского геологического организма, пронизанного светящимися капиллярами.
Но стоит кораблю приблизиться к самому краю каньона, как картина преображается. Оказывается, это не просто огни. Каждый из них, это герметичный купол, встроенный в скалу. Десятки, сотни таких куполов, втиснутых в камень ярусами. Одни побольше, с тёплым золотистым свечением, другие маленькие и тусклые, теряющиеся в тенях. Он не видит людей, не различает интерьеров, только призрачные силуэты за толстыми стеклами. Весь этот город прячется внутри скал, как личинки в сотах, боясь высунуться на ядовитую поверхность. От этой мысли по спине пробегает холодок.
Посадочное плато встречает их полным отсутствием жизни. Зеркальные панели солнечных батарей, окружающие космопорт, слепы и неподвижны. Огни посадочных полос горят ровным, холодным светом, освещая идеальную пустоту. Вокруг ни души.
– А где все люди? – спрашивает он своего сурель-казуна. Тот, сидя на своем месте, напряженно глядит в никуда и, от неожиданности, даже подскакивает с места. Однако ремни безопасности усаживают его обратно. Мать тоже поднимает голову и, едва улыбнувшись, смотрит на Эйерила. Он не проронил ни единого слова с того момента, как вошел в салон.
– Дело в том, что на поверхности Калампуса практически нет кислорода, ваше императорское... высочество, – нехотя говорит Эйшмаэль Петер Оришейри. Он, как и все остальные прекрасно понимает, что после убийства первосвященника, каким бы монстром он ни был, им будет непросто попасть на Паллатиис. А этому мальчику вряд ли теперь суждено занять трон. Эстэйель будто бы даже замечает иронию в его тоне. Она укоризненно смотрит на су́рель-казу́на. Тот, заметив её взгляд, кивает, делая вид, что всё нормально. – Все люди живут под землей. Точнее... в этих скалах. Вон те выступы – это своего рода окна...
– Интересно, – заключает Эйерил и снова замолкает, продолжая смотреть в иллюминатор.
– Ты в порядке? – вдруг спрашивает принцесса Эстэйель у сына.
– Угу, – всё, что он отвечает. – А где Себарио? – спрашивает он через мгновение, не отрывая взгляда от стремительно приближающейся посадочной полосы.
– М-м, – коротко мычит здоровяк, и Эйерил понимает, что тот рядом.
– Не забудь захватить с собой пыльцу, – приказывает мальчик.
– Но Эйи... – начинает Эстэйель. Эйерил даже не оборачивается.
Астиррат открыла глаза за мгновение до слабого стука в металлическую дверь каюты.
– Это я. Мар... Мариэль. Не спишь? – так же тихо произносит Марик. Она наврала ему, что плохо переносит полёт, возможно из-за приближающихся родов. Она уверена, что именно поэтому он старается беспокоить её как можно реже. – Я принёс ужин. Тебе нужно перекусить, – слабый аргумент, но он добавляет: – Малышу нужно поесть.
Астиррат и сама это понимает, но сегодня ей снова не хочется вставать. Уже больше суток она не покидает каюту и не чувствует голода, однако ребёнку действительно нужна пища.
– Ну же, поешь. Капитан говорит, что скоро мы будем на месте. Осталось недолго...
– Входи уже, всё равно ведь, не отстанешь, – она поднимается и аккуратно, попутно кряхтя, слезает с кровати.
– Наконец-то. Я думал, придётся стоять под дверью целый час, – он смотрит ей прямо в глаза и быстро улыбается. Пытаясь шуткой разрядить обстановку. Но девушка даже не улыбается. Она лишь встречает его взгляд, задерживая свой на мгновение. Быстро отворачивается. Ей хочется, чтобы он не заметил её смущения. И кажется, он действительно не замечает.
– Что там? – спрашивает она, кивнув в сторону небольшого подноса, который он принёс.
– Баланда, но есть можно... Нужно, – он ставит поднос на край кровати, снимает крышку с тарелки и пододвигает её ближе к Асти.
Блюдо выглядит откровенно неаппетитно. Как и вся еда на этом судёнышке. Однако где-то в глубине её организма просыпается чувство голода. Она берёт ложку и начинает есть жидкость, похожую на сильно разбавленную кашу, стараясь даже не дышать, чтобы случайно не почувствовать запах.
– Почти прилетели, говоришь, – наконец она улыбается. Впервые за весь полёт. Он кивает, улыбаясь в ответ. – Как называется это место?
– Калампус. Ты же спрашиваешь про ту планету? – он указывает на иллюминатор, где, если приглядеться, можно заметить красную точку на чёрном беззвёздном фоне.
– Конечно. Про что же ещё? – баланда на вкус оказывается знакомой. Неприятного запаха нет, если не считать половину луковицы, лежащую на подносе рядом с тарелкой.
– Я слышал, что там все живут под землёй. Читал об этом в одном альманахе в интронете. Ночами в казармах бывало скучно, и я искал развлечения, – Астиррат замечает, что Марик говорит это с лёгкой неловкостью. Будучи запертой в том подвале, она часто корила его за чтение интронета.
– А что означает название «Калампус»? Может, ты нашёл объяснение? Это слово из Арбайта?
– Что ты, конечно же, нет. Хотя... – он замолкает, задумавшись. Абрайт не является его родным языком, как и для Астиррат, несмотря на то что она родилась и выросла в империи. – Я действительно не знаю такого слова. Но думаю, что нет. Ведь Калампус не входит в состав империи.
– Я тоже не знаю, – она пожимает плечами, пытаясь принять серьёзный вид, но внезапно смеётся. – Хотя разве все люди не происходят из одного места? Разве раньше все люди не говорили на одном языке, до Великого Разобщения?
– Значит, ваша милость всё-таки умеет смеяться, – Мариэль опять улыбается. Ей нравится его улыбка. Забывшись на мгновение, он даже поворачивается к ней всем лицом. Но вспомнив о шраме, тут же отворачивается. Асти замечает это, но старается не подавать вида. – Этого я тоже не знаю. О временах «До» в сети почти нет информации.
– Время «До...» хм... вам ведь... ну... ту́махи же, запрещено даже произносить слово «Республика». Хватит смешить меня, в конце концов, я очень важная персона. Ты должен оберегать меня и выполнять любые мои желания... по крайней мере, пока я не рожу белгал-наследника, – после этих слов она замолкает на несколько мгновений. – Кстати, что будет потом?
– О чём ты? – Всё он конечно понял, просто тянет время, обдумывая ответ.
– Ну... что будет после того, как я рожу? Ты убьёшь меня? Или, может быть, тот человек... как его... твой приятель? Возможно, покровитель прислал его, чтобы убить меня? Или тебя? Или, может быть, нас обоих?
– Не неси чушь! – срывается он, но тут же успокаивается. – Извини, я не хотел...
– Да ладно, – она уже опустошила пиалу с похлёбкой, оказавшейся чечевичным супом-пюре. Оставив ложку в пиале, она отодвигает её в сторону. – Не важно. Уже всё равно. Вообще... Это никогда не имело значения. Мы все знаем, чем это закончится...
– О чём ты? – Кажется Марик искренне не понимает её.
– Я ведь умру... Мы умрём, – делая длинные паузы, она словно подбирает верные слова, на самом деле сдерживая себя от того, чтобы не разрыдаться. – Как и все остальные люди, когда-либо жившие во вселенной. Как все наши знакомые и любимые люди. Как мой отец... Наверняка он уже умер.
– Прекрати, ты этого не можешь знать, – она как-то рассказывала ему об отце и его измене, но также говорила, что не знает о его дальнейшей судьбе.
– Послушай, тебе знаком хоть кто-то, кто не умер? Может, у вас в казармах были такие? Или маллахи зачитывая вам муаз̱з̱ии со своих минаретов...
– Мунади.
– Что?
– Клятвы-муаз̱з̱ии солдатам читают мунади.
– Не важно. Ну, пусть на службах в своих храмах маллахи показывали кому-то из вас кого-то бессмертного? Всё это бессмысленно. Вся эта жизнь, весь этот человеческий мир. Даже Ашурал-Император галактики, по сути, главный человек во вселенной, смертен так же, как и все мы.
– А как же Великое Сознание? – Глупец, он достаёт, как ему кажется, козырь. Свой главный аргумент. – Ты же знаешь, что после смерти нас ждет... Знаешь, что мы воссоединимся в Великом Сознании, в вечном...
– Чушь всё это, поверь, – Асти уже начинает жалеть, что завела этот разговор. Она только взбесила парня, которого... так хотела успокоить в своих объятиях. Ну не дура? Но назад дороги уже нет.
– Не говори так, – Марик переходит на серьёзный тон, не понимая, что она нарочно дразнит его. – Рад Гаала говорил...
– Не смеши меня.
– Молчи! Рад Гаала сказал: «Все мы здесь окажемся. Все встретимся в сознании, и будем вечностью...», – Астиррат и так знает, что ту́махи учат священные книги наизусть.
– Чу-у-ушь, – кривляется Асти. Она никогда не верила в Сознание, да и покойный повелитель много чего рассказывал ей в те ночи, которые она проводила в его покоях.
– Не смей так говорить! – его голос внезапно меняется. Сейчас в нём нет ни капли иронии. Взгляд под нахмуренными густыми бровями смотрит на девушку с такой злостью, что это одновременно пугает её и будоражит. Каждое его слово заводит её ещё больше.
– Вся наша жизнь бессмысленна и пуста! И то, что мы продолжаем жить, словно не понимая этого, не впадая в дикое отчаяние, проживая эти годы, дни, часы...
– Пожалуйста, прекрати, – Мариэль, который наверняка не раз задумывался об этом, смотрит огромными зелёными глазами прямо в глаза Астиррат. Его взгляд словно умоляет её: «Замолчи, иначе мне придётся ударить тебя».
– ...Сводит меня с ума, – она, наконец, замолкает. Но взгляда не отводит. Ноздри её изящного носа раздуваются, и ей хочется выкрикнуть: «Ну же, давай! Ударь, если сможешь!» Возможно, она действительно хочет этого. Ведь тогда эти глупые мысли и невозможные чувства к нему тут же улетучатся.
Но ни один мускул не дрогнул на его лице. Он просто смотрит, стараясь сдержать дальнейшие слова. Наверняка, он понимает её положение и знает, какую участь для неё приготовил покровитель. А может он не хочет сделать ей больно, даже после всех этих еретических слов.