9. Льдинка растоплена.

Прошел месяц.
Тяжёлый. Давящий. Будто кто-то взял его жизнь и сжал в кулак, постепенно выдавливая из него силы и желание двигаться дальше. Каждый день был похож на предыдущий, но при этом становился всё хуже. Проблемы появлялись одна за другой, и даже когда он пытался хоть что-то исправить, происходило ещё что-то, ломавшее его попытки. Сон перестал приносить отдых, еда - вкус, а слова людей вокруг - хоть какое-то значение.
Его ментальное состояние катилось вниз, как разбитая тележка по склону. Сначала были редкие вспышки раздражения, но вскоре они превратились в неконтролируемые срывы. Любая мелочь могла вызвать агрессию: взгляд, неосторожное слово, случайное прикосновение. Мешки под глазами стали постоянными спутниками, кожа побледнела, а усталость осела в теле так глубоко, что он перестал её замечать. Пятидесяти тысяч, которых он так усердно пытался заработать, не было и в помине - и в глубине души он уже понимал, что в тех условиях собрать их просто нереально.
Четыре работы. Практически без выходных. Сутки напролёт в беготне - то к одной подработке, то к другой. Иногда он заходил в школу, но это было всё реже. И даже если появлялся, то лишь для того, чтобы сидеть, уткнувшись в тетрадь, или откровенно спать, не замечая шёпота вокруг. Свою «свиту» он тоже стал видеть реже, а если и видел, то почти не разговаривал. Первую неделю друзья пытались вытащить из него правду, но каждый раз упирались в холодное и грубое: «Не вашего ума дело». После этого перестали спрашивать - в его взгляде было достаточно отталкивающего, чтобы отбить любое желание лезть дальше.
Остальное время Князев проводил в больнице, между сменами и редкими часами сна. Порой он даже не успевал заехать домой - просто шёл от одной работы к другой, а потом, с чувством тяжести в груди, направлялся в палату к матери. Каждый раз, открывая дверь, он ловил себя на том, что надеется увидеть её в чуть лучшем состоянии, чем вчера. Но вместо этого - слабая, еле дышащая фигура на белых простынях.
С каждым днём становилось всё хуже. Казалось, болезнь забирала её по частям, и никакая сила не могла это остановить. Врачи говорили тихо, с той самой интонацией, в которой всегда слышится больше, чем в словах. Пожимали плечами. Обнадёживать было нечем. Главный врач, который вёл её лечение, и вовсе перестал даже намекать на улучшения - сухие отчёты, тихие беседы в коридоре и короткое: «Состояние стабильно тяжёлое».
Эта обречённость сводила Влада с ума. Он держался, как мог, но в голове всё чаще звучал один и тот же вопрос: «А что, если всё это зря?» Каждое утро, каждая ночь, каждая минута между работой и больницей была наполнена ощущением, что время ускользает. Что он уже проиграл, даже не успев сделать последний шаг.
И всё закончилось в тот самый день.
Влад помнил его до мелочей - странная, липкая тишина в коридоре, когда он вбежал в больницу после очередной смены; лица медсестёр, которые, завидев его, вдруг начали избегать взгляда; запах антисептика, который будто стал резче и холоднее. Он шёл к палате, и каждый шаг отдавался в висках стуком сердца.
Но в палату его так и не пустили.
- Подождите здесь, - тихо сказала медсестра, и в её голосе было что-то, от чего у него заледенели пальцы.
Дверь приоткрылась - и он увидел врача. Того самого, что всегда говорил сухо и по делу. На этот раз он стоял с опущенными плечами, чуть прикусив губу, и в глазах у него мелькнула тень сожаления.
- Мы... пытались. Все возможные меры... но... кхм , мои соболезнования - фраза повисла в воздухе, обрываясь.
Он не услышал остального. Только понял: поздно.

Миссис Эванс умерла прямо на операционном столе.

После этого всё стало как в тумане. Влад не помнил, как вышел на улицу, как ноги сами привели его в парк. Он просто шёл, потому что в больнице было невозможно дышать. Парк встретил его тишиной, нарушаемой лишь шелестом листвы.
Он сел на лавочку, откинулся назад и задрал голову, глядя в небо, усыпанное звёздами. Слёзы текли сами собой, не вызывая ни дрожи в голосе, ни рыданий - будто он уже выплакал всё, что мог, и осталась только привычка. Ветер трепал его волосы, в темноте стрекотали сверчки, и казалось, что весь мир замер.
И вдруг - стук каблуков.
Резкий, уверенный, чужеродный в этой безмолвной картине. Шаги становились всё ближе, пока не остановились прямо рядом.
Он не сразу повернул голову - просто слушал. Каблуки отстукивали ритм, который раздражающе выделялся среди природных звуков. И вот, в поле зрения появилась женская фигура. Она остановилась ровно напротив него.
- Чё разкис, как банный лист? - голос был слегка насмешливым, но знакомый.
Влад не двинулся.
- Девушка, идите, куда шли
- Ты меня не узнал, что ли? - она наклонила голову. - А... ясно, бухой.
Он всё-таки поднял взгляд, прищурился. Свет ближайшего фонаря мягко скользнул по её лицу. Варя. Длинные тёмные волосы, блеск в глазах, чёрное платье в пол, которое делало её выше и строже.
Она тоже заметила. И, кажется, впервые увидела его таким - не злым, не насмешливым, а просто... опустошённым. Слёзы тихо скатывались по щекам, без эмоций, будто это был не он, а какой-то другой человек в его теле.
- Ты... плачешь? - спросила она тихо, с лёгкой паузой, как будто боялась задеть.
- Колючка, - голос у него был хриплым, - я сказал, иди. Какая тебе, к чёрту, разница? Свали.
- Я... эм...
- Пиздуй домой. Чего приебалась?
Она нахмурилась, обида закипела мгновенно.
- Блядь, я же по-хорошему! Хотела узнать, что случилось, помочь, а ты... как всегда! Козёл!
Он встал, глаза сверкнули злостью.
- Я уже ответил. Не. Твоё. Дело. Проваливай!
- Нет! Пока не расскажешь!
- Какая же ты надоедливая... - он закатил глаза, плюхнулся обратно на лавочку.
Она осталась стоять, глядя на него пару секунд, потом села рядом, но не близко - оставила расстояние.
- Не хочешь - значит, не рассказывай.
- Не собираюсь.
- Ну и ладно. - Она поджала губы, откинулась на спинку.
Молчание тянулось, как тугая нить. Ветер шевелил её волосы, а фонарь чуть покачивался, отбрасывая на дорожку тени. Минут через десять он не выдержал.
- И чего села тут?
- А кто запрещает? Ты?
- Шла бы, куда шла.
- Я водителя жду.
- Ну да, конечно, как я сам не догадался...
- Слушай, ты мне надоел. Почему ты не хочешь сказать, что случилось?
- Раз надоел - чего сидишь?
- От маньяка охраняю.
- Очень смешно.
- Я серьёзно. Что случилось? Почему ты плакал?
Он молчал.
- У тебя что-то серьёзное? - снова.
Ни слова.
- ну не умер же кто-нибудь?! - вырвалось у неё, и она тут же пожалела.
Влад опустил голову, провёл ладонями по лицу. Слёзы вернулись, будто он их сдерживал, но теперь они прорывались сквозь стены. Варя поняла без слов.
- Влад... прости, я не...
Он бросил на неё холодный взгляд - не злой, а пустой, и снова поднял глаза к звёздам.
Варя встала, подошла ближе.
- Встань.
- Что?
- Встань, говорю.
Он недоверчиво нахмурился, но всё же поднялся. И в тот же миг она шагнула к нему и обняла.
Влад замер, будто его ударили током. Он не знал, как реагировать: руки повисли вдоль тела, дыхание сбилось. Теплота её объятий казались чужими, но при этом... такими нужными.