Тренеровка

Жар от камина не доходило до кресла, в котором, поджав ноги, устроилась Джейн. Она держала руки на коленях, сцепив их в замок, и смотрела в колышущееся пламя. Дыхание подстраивалось под его ритм, что успокаивало девушку.

В Гриффиндорской гостиной было пусто. Часы под потолком тикали негромко, но с каким-то старомодным упорством, будто считали не минуты, а чужую жизнь, в которую она внезапно попала.

Сириус вошёл почти бесшумно — привычка, выученная с детства. У всех Блэков шаг был мягкий, как у хищников, и точно такой же — выверенный. Джейн не обернулась — услышала его только тогда, когда он оказался почти впритык.

— Не спишь? — тихо спросил он.

— Как видишь, — отозвалась она, повернувшись.

На её лице плясали отблески огня. Она выглядела уставшей, но не сонной. Скорее... вымотанной. Внутри.

Сириус молча опустился рядом, не на кресло — на подлокотник. Он тоже смотрел в огонь.

— Не такой я себе её представлял, — сказал он наконец.

— Я тоже, — тихо откликнулась Джейн. — Хотя... сложно сказать, какой она должна была быть. Мы ведь вообще не знали, что она есть.

Сириус склонил голову набок, задумчиво.

— Но, узнав, кем она приходится, — всё равно ожидал чего-то... не знаю... мягче, может. Или проще.

Он замолчал, а затем тихо добавил:

— А она... она слишком похожа на меня.

— Я... — начал он, но оборвал себя. Провёл рукой по волосам, словно пытаясь стряхнуть хоть каплю напряжения. — Я не собирался никому это рассказывать, если честно. Вообще никогда. Это были мои проблемы. Мои — и только мои.

Джейн молчала. Она понимала: для него это — не просто личное. Это то, чего он никогда раньше не позволял себе вслух. Не с ней. Не с Джеймсом. Ни с кем. И потому — просто молчала, давая Сириусу возможность продолжить. Если он захочет.

Возможно, именно это и позволило ему говорить дальше.

— Когда я сбежал к Поттерам... тогда я впервые смог вздохнуть полной грудью. Все считали, что я просто бунтарь. Что я отрицаю традиции. Что хотел показать: вот он я, не такой, как все в роду Блэков. Но правда была в другом.

Он поменял положение и уставился в огонь. Голос стал тише, глуше.

— Меня там просто не любили. Никого из нас не любили. Ни меня, ни Регулуса. Только я был старше и пытался на себя всё тянуть. Пытался прикрыть его, чтобы над ним меньше издевались.

Он замолчал, глотнул воздух. Говорить было трудно, будто каждое слово резало горло изнутри.