*Интерлюдия. Другая сторона*

*Интерлюдия. Другая сторона*

Вибрации ударили по всем одновременно.

*Подземный уровень "Черной Росы". 02:17.* 
Азраэль стоял в камере смертников. Перед ним на коленях дрожал охранник. Глаза у мужика были пустые. Сосуд готов.

И вдруг — гул. Низкий, идущий из костей земли. Как будто кто-то провёл ногтем по позвоночнику мира.

Азраэль отпрянул. Улыбка сползла с лица. 
Адские вибрации. Старые. Знакомые. 
И поверх них — другие. Чистые, режущие. Небеса.

Он знал, что это значит. 17 раз за две недели. Каждый раз, когда его ребята прорывались, сверху падал воин. Свет, клинок, пепел.

_Скучно стало там наверху_, — прошипел голос в голове. 
Баал. 

Один из Семи. Король гнева. Он не приходил сам. Ему не нужно. Он шёпотом вползал в голову, когда Азраэль слабел. А сейчас Азраэль не слабел. Он горел.

_Чувствуешь?_ — шептал Баал. — _Отец просыпается. Он голоден. А на Земле слишком тихо. Слишком спокойно. Люди перестали бояться. Перестали ненавидеть. А без их дерьма мы слабеем.

Азраэль сжал кулаки. Когти прорезали кожу. Жажда крови ударила по вискам. Не его жажда. Баала. Но какая разница, чья она, если от неё так хорошо?

*Пентхаус на окраине N-ска. 02:17.* 
Лилит лежала на кровати, обнажённая, с бокалом вина в руке. Рядом — тело мужчины. Мёртвое. С улыбкой. 

Она тоже это почувствовала. 
Вибрации прошлись по позвоночнику, заставили выгнуться дугой. 

Ад снизу. Небеса сверху. 
И между ними — она. 

_Прекрасно_, — прошептала она. 
Жажда власти закипела в крови. Слишком долго она играла в мелкую игру. Слишком долго довольствовалась человеческими марионетками. 

Если начинается война — будут жертвы. А где жертвы, там её власть.

*Высоко. Выше всех. 02:17.* 
Тронный зал пустовал. Только трон. И на нём — он.

Люцифер.

Он не спал. Он не мог спать. Свет в нём горел слишком ярко, даже падая. 

Он чувствовал, как слабеет. 
Земля успокаивалась. Войн меньше. Катастроф меньше. Люди учились прощать. Строить. Любить. 
А он питался их страхом, их ненавистью, их предательством. Чёрная энергия иссякала. 

И с каждой минутой божественная часть в нём, та, что он не мог вырвать, жгла его изнутри. Напоминала, кем он был.

Он ударил кулаком по подлокотнику. Трещина пошла по трону. 

— Маммон, — сказал он в пустоту. 

Тень отделилась от стены. Сын. Алчность. Жадность до всего. До душ, до власти, до боли. 

— Отец. 
— Дверь истончилась в N-ске. 72 часа. Открой её шире. 
— Жатва? 
— Жатва, — Люцифер улыбнулся. И улыбка была красивой и страшной. — Пусть люди снова вспомнят, чего боятся. Пусть накормят меня.