18. Сигарета

Почти восход — солнца или моей печали.

Вся ночь выявилась одним сплошным кошмаром, созданным из частей в моих снах — во время которых просыпаешься со слезами на глазах, лишь бы немедленно вернуть связь с реальным миром.

А мне так много снилось, что мы с ним вместе — вот словно только- только познакомились. И от этого слёзы текли быстрее и быстрее.

Только уже в реальности.

Я плакала беспрерывно, не отвлекаясь. Но очень тихо, безмолвно кричала в подушку — она приняла мою боль сполна. А я сполна обратилась позором в тех лучезарных глазах, не оправдав их упований
— за несколько секунд став бесчестной, опороченной и гадкой.

И он так отчаянно пытался оставить меня не потому, что ему хотелось продолжать вытаскивать нас на поверхность, а просто из вежливости — ведь он настолько настоящий и глубокий, что не мог позволить мне уйти без сценки. Пускай надуманной. Может, он не до конца осознал, что я сказала ему?

Когда-то так и было. Только на месте Богдана — мой отец. И даже те мои истязания годовой давности были каплями-близнецами с теми, что происходят сиюминутно. Мне бы хотелось и папу своего покинуть — чтобы он жил без меня и никогда больше не переживал из-за глупой дочери.

Темень очень медленно, но всё же сменяется светом. Окно заменяет мне картину с грязной белой рамой и едким оранжевым за пределами комнаты.

Жутко хотелось спать. Спать и плакать в промежутках между ужасающими сюжетами, вырисовывающимися в отключённой голове.

Руки отпустили колени. Хотелось лечь и забывать, но я услышала звук открывающейся двери.

Папа этого не любит. Он против закрытых дверей. Против молчания через них же.

— Милая, ты не спишь?

Притворяться спящей глупо, даже для такой дурочки, как я.

— Не сплю, пап.

— Я вчерашним вечером приготовил себе пиццу. И, как знал, очистил помидоры от кожуры. Думаю, тебе надо отведать моей стряпни, а то ты уже вся светишься.

— Я не хочу. Спасибо, пап.

Уходить папа не спешил. Наоборот, зашёл вглубь комнаты — а мне бы хотелось в ней потеряться. Исчезнуть. Или чтобы чувства исчезли.

Чтобы боль не была настолько осязаемой и главенствующей.

— Что там у вас произошло?

— Ничего страшного.

— Ничего страшного — если бы он на тебя квас пролил, а посреди ночи стоять одной чуть ли не на проезжей части — немного не то. И всё-таки?

А всё-таки мой папа принимает меня любой — с порезами, изнасилованную, с панкреатитом и скачущим сахаром, с гниющими дырами на теле, непреходящими.

— Мы немного поссорились.

— И всё?