Комната дышала с перебоями, будто старый организм, у которого то ли сердце, то ли батарея. Лампа под потолком покачивалась от сквозняка, тонкая нить света резала дым табака на расползающиеся лоскуты, и каждый лоскут — как помятая мысль, недокуренная, недосказанная. На подоконнике — стакан с водой, где на дне блестела таблетка, распадавшаяся лениво, как чужой совет. Пепельница на тумбочке напоминала воронку — окурки лежали слоями, как годовые кольца дерева: по ним можно было считывать время, когда Александр — тот, кого на улице называли Котом — верил утром, капитулировал днём и соглашался жить к ночи.
Он кашлял не телом, а нежеланием продолжать. Ему было двадцать два, и эта цифра звучала как издёвка, потому что в глазах его поселилась ветхая осторожность людей постарше. Человек, который инсценировал свою смерть, должен был бы уметь радоваться тишине. Но тишина, как выяснилось, любит возиться с трупами, а он — живой, и потому тишина в его квартире была не покоем, а застрявшей сиреной.
Телефон вздрогнул на столе так, будто тоже боялся. Экран вспыхнул — «Неизвестный номер». Это всегда как предложение: «А не хочешь ли снова стать тем, от кого бежал?» Александр взял трубку двумя пальцами, как чужую вещь, и поднёс к уху.
— Алло.
Голос на линии был вымыт от эмоций, словно его прогнали через фильтр из льда:
— Мы взяли твоих близких. Всех, кто когда-либо касался твоей жизни: родителей, девушек, друзей. Если хочешь их живыми — выйдешь. Пусть мир узнает, что ты не умер.
Щелчок. И тишина, такая густая, будто в комнате выстрелили ватой.
Александр не опустил сразу телефон. Он смотрел на своё отражение в чёрном стекле экрана — неподвижное лицо без возраста. В нём было что-то, отчего зябко становилось не телу, а биографии.
Он шагнул к стене, где под слоем краски скрывалась железная география прежней жизни. Сейф открылся, как комната памяти. Внутри лежало всё, что по очереди убивало его и спасало: маска — чёрный овал с узкими прорезями; костюм — тяжёлый, бесшумный, с чужим запахом — смесью химии и дождя; два «Глока» — матовых, как ночь, с прожившими на рукоятях его ладонями; нож старой армейской крови, простодушный и честный, как гвоздь; дымовые цилиндры с короткими биографиями каждой операции; плоская коробка с микроинструментами — тонкими, как язвительные мысли.
Александр взял один пистолет в ладонь. Гладкий металл лёг, как старый знакомый.
— От этого не отвяжешься... никогда, — сказал он так тихо, будто признавался не себе, а стене, которую уже однажды обманывал.
Понравилась история? Поделитесь впечатлением!
Так сообщество узнает, что действительно стоит прочесть.