Глава 17

«Каждый по-своему сходит с ума.
Кто-то в истерике захлёбывается слезами,
а кто-то, держа всё в себе и не подавая виду,
медленно рассыпается на кусочки.

"Улыбайся всем как можно шире —
пусть верят,
что ты самая холодная лицемерная сволочь".

И я молчала громче,
чем другие кричали,
и все считали,
что я не знаю печали.»

...

POV Катерина

Я открыла глаза, но света не было вовсе. Темнота обрушилась глухой стеной, настолько плотной, что казалось — её можно потрогать. Влажная сырость липла к коже, пробиралась под одежду, заставляла дрожать.

Я осторожно пошевелилась, руки скользнули по поверхности. Под пальцами — не голый бетон, а какой-то матрас. Холодный, пропитанный сыростью, с обвисшей тканью, будто он лежал здесь годами и впитал в себя всю эту подземную тьму. От прикосновения к нему стало ещё противнее — словно я лежала на чём-то мёртвом.

Я провела рукой дальше — край матраса, холодный пол рядом, влажный, липкий. Сердце сжалось. Грудь сдавило так, что я на мгновение перестала дышать.

Голова раскалывалась, будто по ней ударили сотни раз. Всё плывало, мутная дымка застилала взгляд, и я не могла понять, где верх, где низ.

И вдруг начали всплывать обрывки. Магазин. Валерия примеряет пальто. Мы с Себастьяном идём за кофе. Кофейня. Рабочий чат. Вдруг резкая хватка. Рывок – тряпка на лице. Я не успела даже крикнуть.  Резкий, едкий запах ворвался в лёгкие, и в тот же миг ноги подломились. Мир погас, и я провалилась в пустоту.

Я судорожно втянула воздух и попробовала подняться. Руки дрожали, пальцы соскальзывали по влажному полу. Ноги подогнулись сразу, будто не мои — едва я встала на колени, тело тут же качнулось и рухнуло обратно на матрас. Гул в ушах усилился, сердце билось так, что я слышала его удары во всей груди.

Я снова попыталась — медленнее, осторожнее. Опёрлась на край матраса, приподнялась чуть выше, но голова закружилась, мир разъехался в стороны. В глазах вспыхнули тёмные пятна, и я едва не потеряла сознание. Горло сжало, дыхание сбилось в панический хрип.

И вдруг тишину прорезали голоса. Два. Мужские. Низкие, глухие, искажённые эхом этого сырого пространства. Слова доносились кусками, словно сквозь толщу воды: шипение, глухие согласные, иногда резкий обрывистый звук. Я напрягалась, пытаясь расслышать хоть что-то, но смысл ускользал.

И от этого становилось только хуже. Не зная, о чём они говорят, я чувствовала себя ещё беспомощнее. Каждое их слово, каждый смех, каждый обрывок будто был приговором, произнесённым надо мной.

Сердце билось так громко, что казалось — они слышат его сквозь стены. Я прижала ладонь к груди, пытаясь унять этот бешеный ритм, но пальцы дрожали ещё сильнее.

И в этот момент я услышала шаги, я затаила дыхание, вцепившись в матрас так, что ногти впились в ткань. Шаги приближались — медленные, тягучие, словно кто-то специально растягивал каждую секунду, играя на моём страхе.

Шаги сделали круг, звук подошвы скрипнул по бетону где-то справа. И вдруг — пауза. Тишина, которая оглушала больше, я замерла, боясь даже дышать. Влажный воздух жёг лёгкие, каждый вдох отдавался болью. Шаги остановились совсем близко. Я чувствовала — он стоит рядом, в темноте, смотрит на меня, хотя я его не вижу - чужая ладонь грубо схватила меня за подбородок, холодные пальцы впились в кожу, подняли моё лицо вверх. Я не видела его, но ощутила дыхание — тяжёлое, с запахом сигарет и металла.

— Очнулась, — голос был низкий, чужой, сухой. В нём не было ни капли эмоций, только пустая констатация факта.

Я попыталась отвести голову, но хватка лишь усилилась. Боль прорезала челюсть, и из груди вырвался тяжелый вздох

Где-то сбоку второй голос усмехнулся — коротко, хрипло.
— Милая мордашка.

Я почувствовала, как пальцы резко отпустили моё лицо. Голова дёрнулась в сторону, и я ударилась виском о стену. В глазах тут же вспыхнули искры, и боль расползлась по черепу.

— Сиди тихо, — сказал первый. — И будет проще.

И шаги отдалились, растворяясь в сырой темноте.

Я осталась одна, с бешено колотящимся сердцем и ноющей болью в голове. Пальцы дрожали, тело не слушалось. Но хуже всего была тишина — потому что я знала: они всё равно вернутся.

В комнате только моё дыхание и где-то вдалеке капля, падающая в пустоту. В темноте все грани сглажены: стены, потолок, звук — всё будто в одном и том же тусклом мешке. Я пытаюсь открыть глаза шире, заставить их принять хоть крошку света, но зрение никак не входит в резкость — только расплывчатые серые пятна. Карманы пусты. Телефона нет. Паника отступает, место ей занимает небольшая, злая расчётливость: если телефона нет — значит его либо забрали, либо он выпал. Нужно понять: ищут меня или нет? Может, это случайность, может — нет. Кто они? Я пытаюсь представить, кто эти люди, но образы расплываются — голоса грубые, мужские, но лица не складываются. Лучше не думать о мотивах — думать о шагах. Мозг сжимается до одного единственного пункта: выжить.

Каждый шорох заставлял сердце подпрыгнуть. Стоит ли идти и искать выход самой, или лучше сидеть? Один голос в голове кричал: «Беги, пока есть силы», другой шептал: «Жди: если они вернутся и найдут тебя бегущей — будет только хуже». Обе версии казались одинаково страшными. Если я попытаюсь выбраться — найду ли дверь? Смогу ли открыть? Если оставили меня без оков, значит рассчитывают, что я останусь. Если начну шуметь, может, привлечу внимание. Но если просто сижу — время идёт, и неизвестно, кто придёт первым: спасение или те, кто меня держит.

Мысли крутились в голове бесконечным круговоротом: план, опасность, шаги, звуки, догадки, страх. Каждый сценарий рождался и тут же растворялся, уступая место новому. Я пыталась держаться, пыталась контролировать дыхание, ощущение реальности, но тело постепенно отказывалось слушаться.

Слабость подползла к концу, медленно, но неумолимо. Мышцы не отвечали, пальцы теряли хватку, голова казалась тяжелой свинцовой гирей. Я понимала, что сопротивляться бессмысленно. Сердце всё ещё билось, но мысли стали расплываться, превращаясь в мутную вязкую массу.

И тогда, когда страх, усталость и боль слились воедино, я просто отпустила себя, и позволила слабости завладеть мной полностью. Тьма за глазами сгущалась, и последние звуки мира растворялись в ней. Мозг отключался, и я провалилась в полумрак, в полусон, где страх ещё мерцал, но уже не имел силы удерживать меня.

...

Не знаю, сколько времени я пробыла в этой отключке, но очнулась от резкого скрежета дверей. Два человека ввалились в комнату и быстрым шагом направились ко мне. Не дожидаясь моего движения, они схватили меня за руки и буквально вытащили на ноги. Каждое движение отдавалось болью в боку и голове, мышцы едва слушались.

— Ну-ка, вперёд! — рявкнул один. — Сегодня твой судный день. – хрипло засмеялся он.

Я пыталась удержать равновесие, сердце колотилось, ноги дрожали, но глаза ловили всё — каждый шаг, каждый взгляд, каждый звук.

Они начали вести меня по коридору, освещённому лишь редкими лампочками. Мы поднимались по ступенькам наверх — видимо, это был подвал. Их пальцы впивались в мои руки, толчки были резкими, унизительными. Наконец мы подошли к какой-то комнате. Один толкнул дверь, и я увидела их всех — шестеро.

Один — высокий, с шрамом на щеке, глаза ледяные, будто смотрят сквозь меня, и почти насмешливая ухмылка.
«Видимо, это главный», — проскользнула мысль в голове. Остальные стояли позади него — массивные, с татуировками, глаза злые, холодные.

Главарь медленно поднял руку, заставляя тех, кто тащил меня, остановиться. Он медленно поднял взгляд и начал меня оценивать. Мы замерли. Его мерзкая улыбка растянулась по лицу, и он сказал:

— Ну что, красавица, расскажешь нам, что знаешь про Себастьяна?

Я всмотрелась в него, сердце колотилось, но внутри что-то щёлкнуло — «Себастьян?! Какого чёрта?! Что я должна им рассказать? Куда он меня замешал?»

Лёгкий кашель сорвался с лёгких, я фыркнула и нахмурилась, глядя прямо в глаза главарю. Спокойно, с едва заметной ухмылкой, сказала:

— А кто ты, собственно, такой, чтобы я перед тобой отчитывалась?

Он нахмурился, сжал кулаки, глаза вспыхнули злостью.
— Серьёзно? — переспросил он, будто не веря своим ушам. — Ты правда считаешь, что можешь так со мной разговаривать?

Ах, как цинично я задела его мужское эго. Я не сводила с него взгляд и ответила с той же едкой ухмылкой:
— А ты правда считаешь, что имеешь право похищать меня и использовать в своих целях?

Он ухмыльнулся, губы дёрнулись в едкой, хищной улыбке, глаза блеснули насмешкой.
— Ах, так вот оно что... — протянул он медленно, наклоняясь чуть вперёд, будто пробуя на вкус каждое слово. — Думаешь, твоя наглость впечатлит меня?

Я окинула взглядом всю эту шайку шакалов, что стояли за ним. Те, кто держали меня за руки, сжали их сильнее — холодная боль прострелила запястья, но в голове зазвенела железная решимость. Я выплюнула злую усмешку, почувствовав, как ярость разгорается в груди, и ответила ровным, холодным голосом, который не дрожал:
— Я не собираюсь никого здесь впечатлять. И уж точно не клоун, чтобы развлекать ублюдков, которые похитили меня среди бела дня.

Комната словно взорвалась тишиной. Несколько секунд — и воздух стал вязким, тяжелым.
За спиной главаря кто-то зарычал сквозь зубы, один из головорезов сделал шаг вперёд, сжимая кулаки, готовый ударить. Другой дернул плечом, будто ждал приказа.

— Слышь, сучка, — прорычал один из них, — я тебе сейчас язык вырву...

Главарь лениво поднял руку — и все мгновенно замерли, будто псы, остановленные хозяином. Он медленно повернул голову к своим людям, его губы дрогнули в той самой мерзкой ухмылке:
— Тише. Она пока ещё нам нужна.

Потом снова уставился на меня. Его взгляд прожигал, в нем не было ни капли смеха — только холодный интерес и что-то опасное, почти звериное:
— Твоя наглость может дорого тебе обойтись, — сказал он тихо, но угрожающе. — Ты будешь говорить, даже если придётся ломать каждую кость.

Я усмехнулась, чуть качнув головой:
— Что мне говорить? Я ничего не знаю.

Его глаза сузились, и в уголках губ заиграла едкая улыбка:
— Ничего не знаешь? — протянул он медленно. — Думаешь, мы так просто поверим?

Я фыркнула, чувствуя, как растёт внутренняя злость:
— Чего тут верить? Я действительно ничего не знаю. Себастьян для меня... просто знакомый.

Он сделал шаг вперёд, его голос стал резче:
— Ложь дорого обходится. Думаешь, мы пустим это так?

Я стиснула зубы, чувствуя, как каждая клетка в теле напряглась. Сердце колотилось, но взгляд не дрогнул, а ухмылка осталась:
— А что мне рассказать? Я ничего не знаю, — повторила я. — Себастьян для меня просто знакомый не более.

Он фыркнул, глаза блеснули злостью, и я поняла: на словах он меня сломить не сможет.

— Ну что ж, — пробормотал он, шагнув ближе. — Посмотрим, как ты будешь держаться, когда правда станет болью.

Резкий удар в бок заставил меня согнуться, боль прострелила сквозь ребра. Один из его подручных резко схватил меня за плечо, другой сжал запястья — ледяная хватка, которая сковала движения.
— Не дерзкая ухмылка тебе поможет, — сказал главный, склоняясь почти вплотную к лицу. — Начнём с простого. Что он тебе говорил? Где он был вчера?

Я фыркнула, чувствуя, как кровь заиграла в висках от злости:
— Ничего. Я повторяю — я не знаю.

Он резко дернул меня за волосы, заставляя поднять взгляд, а затем влепил звонкую пощечину, и я почти рухнула на пол. Острая боль отпечаталась на щеке, но в глазах не было страха, только вызов:
— Что вы хотите услышать? Я говорю правду!

Главарь сделал шаг назад, будто наслаждаясь каждым мгновением моей боли:
— Ты думаешь, что мы поверим в твою правду? — его голос стал хриплым, почти звериным. — Каждую секунду, что ты молчишь, ты обманываешь нас...

Он указал на одного из подручных, и тот резко толкнул меня к столу. Моя спина ударилась о холодный металл, боль пронзила всю спину, затем резко повалили на стол,  металл прижался к спине, дыхание сбилось. Я пыталась подняться, вырваться, но руки и ноги тут же сжали — их хватка была железной, без единого шанса шевельнуться. Четыре человека окружили меня: два держали за руки, двое — за ноги, стараясь, чтобы я не дергалась. Остальные остались позади молча смотря на эту картину.

— Ну-ну, — хмыкнул главарь, склонившись над мной, — давай посмотрим, как ты заговоришь, когда мы с тобой немного поиграем.

Они начали рвать с меня кофту, словно это была бумага. Каждое дергание резало кожу, и я корчилась, пытаясь вырваться, но их хватки были железными. Каждая попытка сопротивления только усиливала боль: удары и сжатие разливались по всему телу, оставляя огненную тянущую боль.

— Попробуй сопротивляться, — прохрипел один, его улыбка была ледяной и насмешливой. — Посмотрим, как долго продержится твоя смелость.

— Фигурка у неё, кстати, зачётная! — выплюнул другой, ублюдок, держа меня за ногу, и оценивающе скользнул взглядом по моему телу.

Я стиснула зубы, внутренне кипя от злости и ужаса, но не сдавалась. И тут один из них заметил мои руки. Глаза всех расширились, а на губах главаря заиграла новая, едкая улыбка:

— Ах вот оно что... — проговорил он, наклоняясь ближе. — Так ты ещё и мазохистка, да? Шрамы... Хмм... Ну что ж, раз любишь боль, мы тебе поможем.

Холод прошёл по спине. Они достали ножи. Сердце бешено колотилось, адреналин смешался с ужасом, но взгляд я не опустила. Один из подручных аккуратно провёл лезвием по старым рубцам — холодный металл скользнул по коже, и я почувствовала, как кровь собирается на запястьях. Капля за каплей — тихая, тёплая, чужая музыка.

— Красота, — проговорил главный с едкой насмешкой. — Тебе нравится?

Осторожно, но целенаправленно они начали проводить лезвием по руке, первый надрез — тонкая дорожка, второй — рядом со старым шрамом, потом ещё. Холод в груди стал резче, вкус металла в горле — густее. Я сжала зубы, сквозь боль и страх стараясь сохранить контроль, чтобы не дать им ни крика, ни слезы.

— Чего же ты молчишь? — проговорил главарь, его голос низкий, хриплый, почти звериный. — Скажи нам хоть что-то.

Я едва слышно выдохнула и, с трудом сдерживая голос:
— Я ничего не знаю.

Один из подручных резко надавил ножом на свежий шрам — и я вздрогнула, холодный пот проступил по спине. Внутри всё пылало: злость переплеталась со страхом, каждый вдох отдавался острой болью. Они стали резать кожу на моих руках аккуратно, но системно — новые линии ложились рядом с прежними, кровь собиралась в капли, а я чувствовала, как она стекает по ладоням, как становится моим чужим ритмом.

Внутри что-то рвётся на куски. Всплывают обрывки памяти того периода, когда селфхарм был для меня единственным — тогда спасением от внутренней боли. Помню, как это казалось выходом, как пленительными были эти моменты, когда боль была приятнее, чем пустота. Помню, как с трудом, шаг за шагом, вырывалась из этого, как поняла, что это не помогает — что только делает хуже, запутывает дальше. И всё равно: вот какого чёрта — меня похитили второй раз в жизни. Первый — и то был другим. Дон... Его образ вырывается из тьмы, словно могильная ночь на миг расступилась и пропустила крошечный луч. Дон не похож на этих людей. Он забрал меня однажды — не чтобы ломать, а потому что я ему нравилась. Он пришёл без звериного оскала, а с интересом и настойчивостью — властно и игриво одновременно, так, что во мне впервые за много лет проснулись чувства. Его взгляд — чёрт возьми, этот взгляд. Он мог сказать больше одним движением брови, чем многие словами. В нём была власть, но не звериная — скорее власть человека, знающего цену всему и не терпящего пустых игр. Он притягивал меня не только руками, но тем молчаливым, почти физическим притяжением взгляда — настолько, что шаг в сторону казался невозможным. Он целовал меня по-разному: иногда — как будто хотел утешить раненую часть, осторожно, почти робко: иногда — так, что я теряла счёт вдохам, и весь мир сжимался до одной точки на его губах. Его поцелуи были не требованием, а заявлением: ты — моя точка опоры. Его голос был тихим и уверенным, его ладони — надёжной границей; его запах — смесь табака и древесного шика, звук его шагов — ритм, под который можно было снова научиться дышать. Он не причинял вреда. Он был властен, но берёг — сочетание, которое тогда казалось и спасительным, и опасным одновременно. Опасным, потому что впервые я отдавала часть себя человеку, чей контроль был близок к абсолютному. Но он не ломал меня: он учил дышать иначе.

Эти воспоминания бьют по мне сейчас и как ожог, и как прививка одновременно. Боль, которая здесь и сейчас — реальна, но рядом с ней остаётся другая правда: меня когда-то держали иначе: у меня было место, где не рвали на части: я уже выбирала жизнь, медленно и с трудом. Я хватаюсь за этот образ, как за спасательный круг — его тёплые руки, его взгляд, его шёпот. Это якорь, не физический, а внутренний: напоминание, что я уже когда-то выживала, уже делала выбор в пользу жизни.

На лице — ноль. Маска. Я держала её намеренно: холодная ухмылка, ровный, почти профессиональный взгляд. Никто не должен был увидеть, как внутри меня разрывается всё, как дрожит последняя нить надежды. Слёзы — это поражение, а я не могла позволить им выиграть.

Один из них провёл лезвием по свежему надрезу, и в комнате повисла тишина — кто-то притих, кто-то улыбнулся. Главарь склонился, изучил мои руки и мурлыкнул:
— Вот тебе и правда — она любит боль. Тогда поможем ей получить её в полной мере.

Они резали медленнее, и глубже с каждым разом, словно отмеряя каждую секунду. Кровь лилась по шрамам, боль была физическая, резкая, но ещё сильнее — внутренняя: обида на судьбу, и стыд за беспомощность.

Главарь усмехнулся и жестом позвал кого-то из подручных. Те переглянулись, и в их взглядах заискрилась новая, отвратительная игра. Один из них ухмыльнулся:
— Раз тебе мало - будет ещё хуже.

Другой кивнул, а третий подал пачку. В следующую секунду один из них схватил горсть белого сыпучего вещества и резко насыпал его на свежие порезы.
Резкая, жгучая боль мгновенно пронзила запястья, словно по коже пустили огонь. Я резко зажмурилась, вдох проскользнул с трудом сквозь стиснутые зубы, это была - соль. Я прикусила губу до крови, сдерживая крик внутри. Каждое движение ладоней по столу отдавалось раскалённым ожогом, каждая капля крови усиливала жжение, заставляя мышцы предательски дрожать. Но я молчала, не давая им увидеть, что боль почти разрывает меня изнутри.

Главарь наклонился ближе, глаза блестят хищно:
— Ты что, думаешь, мы просто так мучаем тебя? — губы дернулись в едкой ухмылке. — Скажи нам: кто работает на него внутри семьи? Кто ведёт контракты? Какие сделки сейчас активны? И кто участвует в них?

Я снова стиснула зубы и выдохнула сквозь боль:
— Я не знаю! Себастьян ничего мне такого не говорил.

— Ха! — рассмеялся один из головорезов. — Думаешь, мы поверим, что ты ничего не знаешь?

— Молчи, — холодно сказал главный. — Каждый момент твоего молчания — это ложь, которую мы разорвём на части.

Я сжала кулаки, пальцы дрожали, но взгляд остался холодным. Маска на лице не спала, и я знала — внутри меня горит огонь, который они не смогут потушить. Я человек который с самого рождения терпел боль – и сейчас это одна из пыток моей жизни, мне не привыкать.

Один из подручных провёл лезвием по свежему надрезу, кровь смешалась с солью, жжение усилилось. Я стиснула зубы, вдох почти застрял в груди, но не закричала.

Главарь медленно склонился ко мне:
— Хочешь, чтобы мы усилили удовольствие? Спирт, огонь... Каждую деталь почувствуешь в полной мере.

Они ждали, что я закричу. Что я попрошу пощады, но изо рта вырвалось не мольба, а твёрдое заявление:
— Я ещё раз повторяю я говорю правду. Я ничего не знаю! От того, что вы меня пытаете, мне все равно нечего вам рассказать

Один из них, раздражённый, врезал ножом рядом с предыдущим разрезом — горячая волна боли прошибла меня до слёз, но слёзы не спустились. Слёзы — признание поражения. Внутри, среди крови и боли, горело пламя: не дать им контроля, не отдать того, чего у меня нет.

Главарь усмехнулся и тупо произнёс:
— Посмотрим, сколько выдержишь, красавица.

Я сжала зубы, сосчитала до трёх в пустоте своей головы и снова открыла глаза. На лице — по-прежнему одна и та же ухмылка. Внутри — раскалённый клубок мыслей и боли, который я собирала по кусочкам, как щит, внутренне готовясь к ещё более жгучей боли, я никогда не сломаюсь так, чтобы больше не могла дышать.

Один из подручных скривился, хихикнул и произнёс едким голосом:
— А можно её потом трахнуть? — сказал он, словно проверяя реакцию главаря.

Главарь медленно поднял взгляд, холодно посмотрел на него, губы дрогнули в едкой усмешке:
— Хм... интересная мысль, но слишком рано. Никто не трогает её без моего приказа.

Подручный с ухмылкой схватил небольшой флакон с прозрачной жидкостью. Он подошёл ближе, и я почувствовала резкий, едкий запах — спирт. В его руках всё казалось медленным и преднамеренным.

— Следующий этап твоего «круга Ада», — проговорил главный, хищно улыбаясь.

Подручный резко залил жидкость на свежие порезы. Сразу ударила резкая, жгучая боль. Соль, оставшаяся на коже, превратилась в огонь — каждая капля попадала в нервные окончания, и адреналин рванул, заставляя сердце колотиться ещё быстрее. Я зажмурилась, дыхание застряло в груди, но изо рта не вырвался ни один крик, только вздох.

Боль была невыносимой, раскалённой, как если бы кто-то пытался прожечь её через кожу. Каждое движение рук подручных заставляло нервные окончания вздрагивать, но я держалась. Я чувствовала, как они недооценили меня, как удивились, что я не сломалась сразу.

Главарь наклонился, хищно наблюдая за моей реакцией:
— Ну что, красавица, на сколько ты прочная? — его голос был тихим, почти шипящим. — Думаешь, выдержишь всё это молча?

Я стиснула зубы, дыхание рванулось между резкими волнами боли, но взгляд остался холодным. Даже через жгучий огонь я держала контроль.

— Ведите её обратно, — наконец произнёс главный, удивлённо покачав головой. — Интересно, сколько она ещё продержится.

Подручные отпустили мои руки и ноги. Тот, кто стоял позади, резко схватил меня под локоть и начал вести обратно в подвал. Сначала движения были резкими, почти толчками, но как только мы вышли из комнаты, где происходили пытки, и дверь с грохотом закрылась за нами, он неожиданно смягчился.

— Осторожно... — тихо проговорил он, почти шепотом. — Держись за меня.

Я едва держалась на ногах. Каждое движение отдавалось огнём в руках и плечах — невыносимая, непрекращающаяся боль. Руки были изрезаны в кровь, капли стекали по ладоням, растекались по животу и груди, оставляя тёплые полосы на коже. На мне остался только лифчик, и кровь, растекаясь, оставляла липкий, едкий след по телу, смешиваясь с потом и солью — огонь боли жёг ещё сильнее.

Шаг за шагом я ковыляла, тело будто отказывалось слушаться, а руки горели пламенем, словно кто-то вперил в них раскалённые иглы.

Он шёл рядом, осторожно поддерживая меня за локоть, и я заметила, что его взгляд не был таким, как у остальных — в глазах мелькали сомнение, даже лёгкая жалость. Он бросал на меня быстрые взгляды, словно проверяя, не сорвусь ли окончательно, и что-то в этом казалось странным, почти невозможным.

— Какой-то он странный... и как будто... ему жаль меня? — пронеслось в голове.

Когда мы подошли к комнате подвала, где я была изначально, он включил свет. Лампа высветила помещение мягким, жёлтым светом, обнажив всё — изрезанные руки, липкую кровь на животе и груди.

— Если честно... — замялся он, голос тихий и неловкий, словно не привык говорить такие вещи. — Мне жаль. Просто... потерпи немного. Они скоро уйдут, и я вернусь.

Дверь с грохотом захлопнулась, не дожидаясь моего ответа. Осталась только полная тишина, и мягкий свет лампы едва освещал комнату. Взгляд упал на единственный матрас на полу — холодный, влажный, привычный запах сырости.

Я медленно сползла на него, прислонив спину к стене. Каждое движение отдавалось болью, руки горели, пальцы дрожали. Я разглядывала их — обе руки, от запястий до локтей, были изрезаны больше чем двадцатью порезами. Кровь не прекращала течь, стекала по всему телу, оставляя липкие, тёплые дорожки на коже.

Я закрыла глаза на мгновение, собирая силы. В голове крутились мысли, словно вихрь: Вот куда я вляпалась? Нахрена я вообще встретилась с этим Себастьяном? Чего мне теперь ждать? Что делать? Я даже не знаю, где я. Даже если каким-то чудом выберусь, кто даст гарантию, что не умру теперь от заражения?

И этот ещё сказал, что остальные скоро уйдут и он вернётся... Зачем? Трахнуть меня? Поиздеваться ещё сильнее? Но... надеюсь, что нет.. он же вроде даже смягчился, когда мы вышли из той пыточной... Чёрт возьми! Чего вообще ожидать? Как хочется просто закричать во весь голос...

По щеке скатилась предательская слеза. Я сжала зубы, стараясь сдержать её, но сердце сжималось от ужаса и бессилия. Боль и страх сливались, смешиваясь с мыслью, что впереди ещё неизвестность, и каждая минута может стать испытанием. Я слегка согнула руки к груди, пытаясь хоть как-то остановить поток крови.

...

В комнате было тихо, я устремила взгляд в стену — пустота и лёгкий гул лампы. Каждая минута тянулась, и я почти теряла счёт времени.

Вдруг раздался тихий скрип двери — осторожный, почти робкий. В комнату вошёл тот самый парень, что вел меня сюда. В руках он держал несколько бутылок с водой, бинты и небольшой флакон. В его взгляде читалась осторожность, словно он боялся напугать меня ещё сильнее.

Я повернула голову в его сторону. Он подошёл ближе и осторожно присел на край матраса, давая понять, что не собирается причинять вред. Его руки были уверенными, но бережными.

— Давай сначала промоем руки, — тихо сказал он, почти шёпотом. — Сначала вода, потом обработаем хлоргексидином, а после — бинты.

На секунду я посмотрела на него с недоверием, но выбора у меня не было — раны действительно нужно промыть и остановить кровь, и я кивнула словно давая положительный ответ.

С трудом протянув ему руки, он осторожно взял одну из бутылок с водой и медленно начал поливать ей мои руки, я почувствовала, как холодная вода медленно скользнула по коже, смывая кровь. Он двигался предельно аккуратно, будто любое лишнее касание могло причинить ещё большую боль. Его пальцы не хватали, не сжимали — они мягко промакивали свежие порезы, словно боялись разрушить хрупкость моей кожи.

— Тише... спокойно... — прошептал он, слегка наклоняясь, — я буду аккуратен.

Я стиснула зубы. Боль жгла, но я не вздрагивала — просто терпела и следила, как он сосредоточенно убирает соль и кровь. В его лице не было равнодушия — только внимание и странная для этого места нежность.

Марля менялась снова и снова, вбирая в себя кровь. Он смочил её водой и лёгкими движениями начал промакивать мою руку убирая остатки соли. Каждое прикосновение было мягким, почти как будто он боялся нарушить целостность кожи ещё сильнее. Его пальцы легко скользили по моих запястьях, аккуратно собирая кровь из порезов, а глаза не отрывались, словно проверяя каждую каплю.

Когда вода смыла основную кровь, он достал флакон с хлоргексидином. Медленно наклоняя его, он аккуратно капал жидкость на порезы. Я почувствовала резкую, жгучую боль, но она была терпимой, потому что каждое его движение было максимально осторожным.

— Прости... — тихо сказал он, — знаю, больно, но это нужно.

— Почему... — едва слышно выдохнула я, — почему ты это делаешь?

Он на мгновение замер, поднял глаза на меня. В его взгляде мелькнуло что-то неожиданное: забота и беспокойство. Он не ответил сразу, только осторожно продолжил обрабатывать раны.

— Я... просто не могу оставить тебя так, — ответил он тихо.

Бинты легли на руки аккуратно, он старался не перетягивать, каждое прикосновение было мягким, почти трепетным. Когда он закончил с одной рукой, перешёл на вторую с той же внимательностью, будто каждая капля боли, которую я ощущала, была для него не безразлична. Я сидела тихо, наблюдая за его движениями, сердце колотилось, а разум пытался осознать: почему среди этого ужаса кто-то проявляет такую осторожность, такую... человечность.

Когда руки стали чище, он осторожно опустил марлю на мой живот и грудь, где оставалась кровь от рук. Движения были ещё мягче — теперь уже без боли, просто аккуратно, чтобы смыть липкие следы. Он работал с таким вниманием, будто каждая капля крови, которую он убирал, была важна для него лично.

— Вот... почти готово, — тихо сказал он, слегка наклонив голову, — ещё чуть-чуть.

Я молча наблюдала за его действиями, следя, как марля аккуратно скользит по коже, собирая кровь, как он меняет её и повторяет движения, чтобы всё стало чисто. Его взгляд был сосредоточен, мягок, заботлив.

Когда он закончил с животом и грудью, протянул мне чистую, мягкую футболку. Я надела её с трудом — тело дрожало, руки ещё пылали, но она дала хоть какое-то чувство чистоты.

Прошло несколько минут, и я ещё сидела, чувствуя остатки боли в руках и дрожа от напряжения. Он осторожно убрал использованную марлю, не торопясь, а затем тихо сказал:

— Завтра я принесу заживляющую мазь от ожогов и перевяжу руки заново. Это поможет ранам лучше зажить и предотвратит инфекцию.

Я внимательно наблюдала за каждым его движением, не спуская с него глаз. Он был выше меня, около 180 см, крепкий, с русыми волосами и зелёными глазами. Несмотря на внушительную фигуру, движения оставались бережными, аккуратными, словно он боялся причинить ещё боль.

Я слегка кивнула в знак согласия, и он мягко улыбнулся, словно довольный тем, что я доверилась.

— Не голодна ли ты? — тихо спросил он.

— Нет, — ответила я коротко. — Он кивнул и опустил взгляд, не настаивая. Молчание растянулось, и я почувствовала, как сердце постепенно замедляет бешеный ритм, но страх не исчез. Каждый шорох снаружи казался угрозой, каждое движение его рук — потенциальной опасностью.

С одной стороны, хотелось поверить, что он действительно хочет как-то помочь, с другой — как можно доверять, если он был с ними заодно? И если ему так «не всё равно», почему же он не прекратил это всё? Я ловила себя на том, что наблюдаю за ним с особым вниманием, словно ожидая подвоха. В этом странном спокойствии и осторожной заботе таилось противоречие — доверять можно, но полностью расслабиться нельзя. Глубоко вздохнув, я позволила себе хоть на мгновение почувствовать, что опасность немного отступила. Сердце начало биться чуть ровнее, а руки, ещё пылая остатками боли, медленно переставали дрожать. Но в голове всё ещё крутились мысли: «Можно ли ему верить? Почему только он проявляет заботу? И что будет завтра, когда он вернётся с мазью?»

Собравшись уходить, он бросил взгляд в мою сторону. Я прикусила губу, сомневаясь, но решилась:
— Сколько... сколько меня здесь будут держать?

Он замер на полпути к двери, будто не ожидал этого вопроса. Плечи чуть напряглись.
— Всё зависит от обстоятельств, — коротко ответил он, не глядя на меня.

— Из-за Себастьяна, да? — слова сорвались слишком резко, почти срывающимся голосом. — Почему именно я? Почему из всех людей вытащили именно меня?

Он всё-таки обернулся. Его взгляд на миг потеплел, но в нём же сквозила и тяжесть.
— Когда-то Себастьян забрал у Виктора то, что он считал дорогим. Теперь мы забрали то, что дорого ему.

Я застыла, будто в грудь ударили.
— Я? Дорога ему? — нервный смешок сорвался сам собой. — С какой стати? Мы знакомы... неделю, может две. Я вообще ничего о нём не знаю!

Мужчина задержал на мне взгляд чуть дольше, чем обычно. И сказал тихо, почти с сожалением:
— У Себастьяна нет друзей. Нет близкого человека. Нет никого рядом. Кроме тебя. То, как он ведёт себя с тобой, достаточно, чтобы это поняли даже те, кто его ненавидит.

Я не находила слов. Внутри всё перевернулось, смешалось: недоверие, страх, смятение и что-то ещё... Он глубоко вдохнул, будто хотел добавить ещё что-то, но так и не решился.
Просто отвернулся и молча вышел, оставив меня один на один с этой новой правдой.

POV Дон

Спустя 5 дней

Я сижу за столом, окружённый хаосом из бумаг, распечаток, флешек и фотографий с камер. Стопки карт, базы номеров всех машин города — от старых до новых моделей, всё переписано, проверено, отсортировано. Сигареты тлеют в пепельницах — их уже миллионы, окурки кучей, угольки прилипли к краям, дым вяжет в горле, заставляя кашлять. Рядом пустые чашки от кофе, десятая ждёт своей очереди, потому что ни секунды нельзя спать. Воздух густой, пахнет горьким ожогом кофе, табаком и чем-то железным, словно сама комната впитала моё беспокойство и злость.

Мы нашли ту проклятую машину, за которой велась погоня. За городом, в лесу. Абсолютно чистая. Обычная аренда, обычная фирма — всё проверено. Люди, кто арендовал — липовые документы, никакого следа. Как будто её просто стерли с лица земли. Сердце рвётся от бессилия. Я сжимаю кулаки, пальцы белеют, ноги подрагивают, грудь сжимается — мысль одна: «Где она?»

Мы с Рикардо прочесали каждый уголок Варшавы и окрестностей — леса, заброшки, склады, фирмы, подворотни, старые и новые маршруты. Всё пусто. Ни одного намёка. Себастьян — наши глаза. Камеры, дроны, перекрёстки, въезды, выезды, маршруты машин, мельчайшие царапины, блики на стеклах — он фиксирует каждую деталь. Иногда находка — крошечная, почти незаметная. Но шанс важнее, поэтому я проглатываю неприязнь к нему, хотя ненавижу каждую его манеру, каждую паузу, каждый вздох.

Руки дрожат от напряжения, ладони сжаты в кулаки, пальцы судорожно перебирают распечатки, листы шуршат, падают, бьются о стол, скатываются на пол. Я чувствую, как тело наливается электричеством — каждое движение и каждый взгляд на карту вызывают дрожь. Стул скрипит, когда я встаю и прохожу между стопками бумаг, одеяла эмоций наваливаются как вал, а сердце колотится так, что кажется, сейчас разорвёт грудную клетку.

Мои мысли — поток бурной реки: «Что если к ней прикасаются чужие руки? Что если причиняют боль? Что если она кричит, а я не рядом? Что если страх ломает её, а я не успеваю? Что если... что если...» — и крышу рвёт, ревность давит, сжимает грудь, страх бьёт по вискам, ярость кипит. Я глотаю этот поток, превращаю хаос в холодную сосредоточенность, сжимаю зубы так, что в висках стучит кровь.

Я слушаю каждый звук комнаты: писк ноутбука, щёлканье клавиш, дребезг пластиковых папок, тихое постукивание дождя за окном. Все эти детали режут нерв, усиливают каждое чувство — голод до ответа, желание её найти, страх потерять.

Я снова беру карту, снова перебираю базу, снова ищу хоть малейший след, хоть намёк, хоть крошку истины. Листы рвутся у меня в руках, падают на пол, кружатся, шуршат, будто повторяя бешеный ритм сердца. Мгновения сливаются, минуты растягиваются, а ответ всё ещё не найден.

Я сжимаю флешку, пытаюсь силой мысли выжать из неё информацию, как будто это возможно. Смотрю на распечатки и понимаю — пока не найду её, не дам себе ни сна, ни еды, ни минуты покоя. Каждый кадр, каждая цифра, каждый пиксель на экране — шанс. Шанс найти её.

И вот снова я встаю, бросаю взгляд на окно, на дождь, на тьму за городом. Внутри буря. Я дышу глубоко, чтобы не сорваться, но знаю: если хоть на секунду потеряю контроль, хаос во мне вырвется наружу, и я стану зверем.

Рикардо и Себастьян входят в квартиру. Они такие же замученные, как и я — плевать. Главное — найти её. Ступни едва касаются пола, дыхание тяжёлое, глаза красные от бессонницы. Они садятся напротив, Рикардо опускает руки на стол, сводя в кучу распечатки, а Себастьян открывает ноутбук, пальцы дрожат на клавишах.

Мы снова перебираем города, районы, маршруты, перекрёстки, потенциальные склады и заброшенные здания. Каждое предложение, каждая карта — пустота.

— Может, тут проверить? — тихо предлагает Себастьян, указывая на карту.
— Уже проверено, — отвечаю, голос хриплый, а сам ощущаю, как ярость внутри медленно поднимается, будто пар из кипящей кастрюли. — Ты видел хоть один результат?

Мы продолжаем. Слова текут тускло, как вода по ржавому желобу. Мои мысли скачут, как пули: «Моя девочка.. как я мог такое допустить.. Что, если каждый новый час — это страдание?»

И тут телефон в руках Себастьяна начинает мигать. Он сдвигается, пытаясь посмотреть. Экран светится в темноте, отражается в его расширенных глазах. Цвет уходит с лица, сначала бледность, потом почти белый адреналиновый отблеск.

— Какого... черта... — выговаривает он, едва слышно.

Я мгновенно рванулся к нему, выхватил телефон, и этот кадр врезался мне в глаза — она. Моя Луна. Вся избитая, вся в крови, с расплывшимися по лицу черными синяками, губы в трещинах, кровь струилась по щеке и шее, волосы липли к вискам. Руки в грязных бинтах, насквозь пропитанных кровью. Тело покрыто ссадинами и кровоподтёками, одежда измята и разорвана, словно её ломали на части. Взгляд опущен в пол, но я видел в нём один, единственный, разрывающийся на куски прокол: она смотрела на мир, и этот мир был полон боли. Фото вонзилось в грудь, словно нож, сердце разорвалось на клочья. Боль в груди — такая острая, что казалось, ребра вот-вот щёлкнут. Я не слышал слов, только собственный пульс, который превратился в барабан. Мир сузился до её лица на экране, до запаха сигаретной пыли в комнате, до холодного металла стола. Каждая клетка кричала от ужаса и бессилия, руки дрожали, пальцы белели, а в голове — только один крик.

И всё. Дальше — пустота.

Я сделал шаг назад, дыхание перехватило, в висках стучало, будто молот бил по костям. В этот миг я понял: всё, что мы искали, все эти карты, бумаги, камеры — это пыль. Ответ был прямо передо мной. Не место, не улица, не склад. Себастьян. Чёртов Себастьян.

Я поднял глаза — он сидел, бледный, сжал кулаки, будто хотел исчезнуть. И что-то внутри меня треснуло.

Пауза. Долгая, мёртвая, как тишина перед взрывом.

А теперь — я сорвался.

Я рванулся к нему, схватил за горло так, что суставы пальцев хрустнули. Он дернулся; глаза округлились; воздух свистнул в его гортани. Я навис над ним, зубы сжаты до боли, лицо горело.

— Что. Это? — каждое слово вылетало не вопросом, а приговором.

Я отпустил его на секунду — лишь для того, чтобы ударить. Кулак врезался в его челюсть с таким глухим звуком, что будто всё внутри меня разрядилось. Он упал со стула, но я не дал ему подняться — втащил обратно, ударил снова.

— Это из-за тебя?! — рычал я, голос уже не был человеческим.

Кровь хлестнула из уголка его рта и потекла по подбородку. Он попытался закрыться руками — я разорвал их в стороны и вогнал новый удар. Мои костяшки горели; на них тёмные полосы — от его крови и моей. Пятна ложились на кожу и на рубашку — как доказательство, как приговор.

Он пытался дать отпор. Сначала — паника: ногти вцепились в запястье, рукав сорван. Затем — хаос: беспорядочные удары ногами, хватка за край стола, попытка упереться ногами и оттолкнуть меня. Его руки, смешанные с собственной кровью, хватались за всё — стол, край стула, полку.

Из меня вырвался зверь, который долго ждал и терпел.

Я занял позицию сверху: сел на него, положил колено на грудь. Удары пошли короткой дробью. Каждый врезался в лицо как молот. Он выл тихо — глухо, почти без воздуха; руки судорожно пытались заблокировать, но я давил, давил, давил. Кровь летела брызгами, тёплая и густая.

— Из-за тебя она там, одна, в крови?! — удар.
— Ты видел, что они с ней сделали?! — ещё удар, сильнее.
Рык сорвался с горла; руки дрожали, но я не останавливался.

Он махнул головой задев стеллаж с книгами, книги посыпались на нас, страницы шуршали как заговорщики. Себастьян воспользовался моментом: он резко скинул меня с себя, издал странный звук и толчком выбросил корпус назад. Я рухнул вперёд — прямо в журнальный стол.

Стекло треснуло, разом рассыпавшись на осколки. Один кусок врезался мне в предплечье — порез тёплый, едкий; кровь потекла шире по костяшкам. Лезвие царапнуло лицо; осколки впились в губу — вкус металла разлился по рту. Но мне плевать.

Я встряхнулся и — не теряя секунды — встал. Кровь с рук размазывалась по коже, оставляя тёмные дорожки; я не замечал этого. Себастьян, шатаясь, попытался встать; лицо и рубашка в пятнах, глаза — чистая паника.

Я бросился к стене и прижал его к ней. Он отбивался; удары у него были хаотичны и слабее — кровь мешала ему думать. Его кулаки, мокрые, скользили по моему телу, попадали по грудной клетке и плечу; это были щёлчки по броне — ничего больше. Каждый его рывок рвался и не доставал цели, как умирающий оркестр.

Между ударами я кричал, чтобы мой голос звучал в его голове, чтобы он помнил каждое слово как клеймо.

— Где она?! — вырывалось из меня между ударами, голос хриплый, рвущийся наружу. — Где, черт тебя побери, где она сейчас?!

— Я... не знаю... — захрипел он, слова утонули в собственной крови.

Он хрипел, пытаясь ответить: слова — комки в горле, только прерывающиеся всхлипывания, судорожные «не знаю», «прости».

— Кто это сделал с ней?! — удар в челюсть.
— Кто те ублюдки, которые ломали её, резали?! Кто дал им это право?! — ещё удар в рёбра.

Он вырывался, выгрызал свободу панически: ногти вгрызались в моё запястье, один раз пнул в пах — слабый, неорганизованный удар. Я только сильнее прижал, словно металлом вжал его в стену.

— Я уничтожу тебя! — кричал я, и это было не пустое обещание. — Я разорву тебя на куски, и никто не узнает, где ты лежал! Каждый её ушиб — твоя печать! Каждый её крик — твой приговор! Ты будешь просыпаться со вкусом её крови во рту! Ты будешь слышать её в каждом закрытом окне! В каждом шаге! Ты умрёшь под её именем! Скажи мне их имена! — вцепился я в ворот его рубашки, пальцы врезались в шею.

Слова рвались из него с трудом: «Я... не... знаю...» — потом «прости». «Прости» — и этот звук жёг сильнее ножа.

В это мгновение вмешался Рикардо. Он бросился между нами, хватая меня за плечи, тянет, пытается оттащить. Голос его был резок и серьёзен:

— Дон! Хватит! — он сжал меня, как можно крепче. — Ты убьёшь его! Он нужен. Он нужен нам, чтобы найти её. Он — источник информации, он цель, через него мы сможем выйти на них. Если ты убьёшь его сейчас, мы потеряем шанс.

Я обернулся окинув его злым взглядом, голос рвался криком:
— Не лезь, — вырвалось из меня. — Отойди. Я сказал — не лезь!

Рикардо не отступал. Он тянул сильнее, пытался говорить о расчёте, о холодном мозге, о том, что сейчас не время рубить ветку, на которой сидим. Но в моём горле уже не было рассудка. Были лишь крики, страх, совокупность всех её ран и ночей без меня.

Он дёрнул сильнее — и я резко развернулся. Рука сорвалась в удар — быстрый, тяжёлый, сдержанный.  Рикардо отшатнулся, лицо искривилось от боли: капля крови заискрилась на его губе. На секунду в воздухе повисла глухая тишина.

Я остановился, грудь рвала на куски, и мне вдруг стало так стыдно за свою слабость, что я заорал на самого себя. Перед глазами — её фотография снова и снова, врезавшаяся в мозг как сцена казни. Я ненавидел себя, что позволил этому случиться. Я ненавидел себя, что не был рядом, когда ей причиняли боль.

В порыве, в котором рациональность и ярость соединились в одно, я схватил ближайший кусок мебели — обломок дерева, метнул его в окно. Трель разбитого стекла загремела в тон с моим криком. Сломанное стекло выплеснулось наружу, ветер подхватил страницы и рассел их по улице. Я чувствовал, как адреналин взмывает, как разум дробится на мельчайшие осколки.

— Ты мне заплатишь за каждый её вздох! — выплюнул я, и воздух дрожал от этой клятвы. — Ты проснёшься в её крике. Ты будешь знать, что сделал. И когда я найду её — ты умрёшь не один раз.

Рикардо подошёл ко мне, заглянул в глаза, попытался взять меня за плечи снова. Его голос стал мягче, но он был железен:

— Дон. Послушай меня. Возьми себя в руки. Убьешь потом. Сейчас — мы должны успокоиться, и действовать рационально. Ты нужен ей. Ты нужен, чтобы закончить это.

Слова как холодный компресс — прижали огонь, но не потушили его. Я посмотрел на разбросанный беспорядок, на кровь и стекло, на Рикардо — и в его глазах увидел ту ровную руку, которая не даст мне утонуть в безумии. Я перевёл взгляд на Себастьяна; в моём голосе всё ещё был шёпот казни:

— Я найду их, — прошипел я, сжимая кулаки, так что ногти вонзились в ладони. — И каждого из них я превращу в мясо. Они будут умирать медленно. Я буду резать, пока их кожа не станет пеплом. Я разрежу на куски каждого, кто осмелился прикоснуться к ней. Их страх станет моим наслаждением, их крики — моим дыханием. Они будут молить о смерти, но и смерть не искупит её слёз. Каждая капля её крови станет их пыткой. Каждый её крик будет звенеть в их костях, пока они не сгниют живьём. Я превращу их жизнь в нескончаемую казнь, они узнают, что такое настоящий ад — потому что адом стану я.

Рикардо тяжело вдохнул и кивнул. Он осторожно оттащил меня в сторону, удерживая пока моё дыхание не стало медленнее, пока ярость не перешла в холодную решимость. В голове у меня звучал один неизбежный ритм: её лицо, её раны, и обещание — расплата, чистая и безжалостная.