23. Не верь

Четыре часа прошли незаметно. Пока машина ехала по трассе, Мирайя спала. Ей не мешала ни музыка, ни неудобное положение шеи. Мирайя могла биться головой о стекло, но предпочла дальнейшую невозможность повернуть её влево. Зато ей повезло наблюдать невнятные отрывистые образы, которые накладывались поверх джаза. Ссора с родителями, пожар в доме, поддержка от первого встречного, падение метеорита, исчезновение незнакомца в такси и крушение Бруклинского моста. Где-то во время эвакуации она говорила, что может остаться в огне, раз её никто не любит. А потом ворвался саксофон, и запустил следующую серию до ужаса абсурдного ситкома, подозрительно напоминавшего жизнь. Мирайя уже плевалась этой пищей для размышлений, но тянула её всегда за собой. И в рот. И заглатывала сквозь рвоту.

Глубокая интоксикация, страшное бессилие, сон, их умножавший. Проснувшись в Нью-Йорке, Мирайя не спешила открывать глаза и смотреть на вечные пробки из машин, людей и собак. Удивительно, как они сосуществовали, не мешая друг другу, передвигались по заложенному с рождения маршруту. Машины из металла, кожи и шерсти, за которыми интересно наблюдать, но не мимикрировать под них. Мирайю из-за прерывистого движения и резких остановок снова затошнило. А от навязчиво мигающей рекламы спасали только плотно закрытые глаза. Может, отсюда и выработалась привычка Марса ездить в солнцезащитных очках.

Наконец, преодолев тяжёлые сотни метров по улицам Манхэттена, они остановились на частной парковке вблизи отеля. Мирайя сразу прочувствовала, что находится в центре Таймс-сквер, когда увидела чек на пятьдесят долларов за день. Другие достопримечательности она не была в состоянии рассматривать.

— Как спалось? — спросил Марс, заметив её уставшее лицо.

— Ужасно.

— Думаю, матрасы четырёхзвёздочного отеля тебе понравятся больше, — он приобнял Мирайю за плечи.

— После такой поездки мне бы понравился и спальный мешок. Шея щас отвалится, — Мирайя продолжила разминать её, но от боли это помогало мало. Вероятно, шея устала носить на себе все раны.

— Сигарету?

Мирайя кивнула, и Марс помог прикурить. Странно было стоять в месте, где неподвижными оставались только здания, а перед ними ходили толпы людей. Мирайя будто и не просыпалась вовсе. Как ещё объяснить, почему она находилась в месте, где, казалось, один небоскрёб мог вместить всех жителей её родного города. И, наверняка, половину отель, в который через несколько минут зашли Марс с Мирайей.

Пока их регистрировала девушка, больше похожая на модель, а не администратора стойки ресепшен, Мирайя рассматривала лобби. Он был выполнен в тёплых цветах: молочном, бежевом, коричневом. Мирайю будто окунули в кофе, поочерёдно во все его виды. А ребёнок внутри неё, помнивший отдых на Ривьера-Майя, считал отличия: расслабленность и обилие света курортного отеля поглощались статусностью городского. Мужчины и женщины, сидевшие в лобби-баре после конференции, его подтверждали. По-деловому стерильные, однотонные, невзрачные — олицетворение Нью-Йорка. Возможно, под их костюмами даже скрывалось красное кружевное бельё, как театральный квартал, увешанный рекламой, внутри мертвенно-бледного мегаполиса. Туристов, приехавших как раз за ним, в отеле почти не было. Сюда они возвращались за сном и шведским столом, хотя обычно успевали к чему-то одному. Ночной Манхэттен звал, причём очень громко и настойчиво. Завтра Мирайя обязательно поддастся ему.

— Я поняла, почему ты быстро устал от аристократии. На неё даже смотреть скучно, — сказала Мирайя, пока они ехали в лифте на тридцать второй этаж.

Марс рассмеялся:

— Пожалуй, она и правда выродилась в бизнесменов.

Среди которых терялся и Марс — Мирайю не покидала эта мысль, как только они зашли в отель. Его окружение должно было быть таким: взрослым, начитанным, безэмоциональным. И вдобавок неживым. Но Марса выдавали глаза, и это всё меняло.

Кофейные коридоры остались позади, а белым стенам в номере Мирайя ещё никогда не была так рада, как и запаху чистого постельного белья. Но главным, конечно, были далеко не они — картина, обрамлённая карамельными шторами. Тысячи огней небоскрёбов и зданий поменьше, простиравшихся в самую тьму, моментально становились ловушкой, клейкой лентой для тех, кто сталкивался со светом впервые. Мирайя завороженная стояла напротив окон, смотрела на мир, выстроенный людьми для людей, и радовалась, что его не слышно. Она тянулась к воздуху, к манящим огням, а ноги — к земле или кровати.

Марс начал разминать Мирайе шею, его сильным рукам это удавалось несомненно лучше и больнее. А Мирайя по-прежнему не сводила глаз с вида, который с каждой минутой становился всё тоскливее и искусственнее. Месяц назад Нью-Йорк выглядел также. Его не меняли ни весна, ни приближение лета, в конце концов здесь не было и зимы. Единственное на улицах появлялись лужи, а в жару разогревался бетон. Нью-Йорк — одинаково серый, если опустить Центральный парк, который Мирайя из окна всё равно не видела. Причём богато и осознанно серый. Чего не скажешь о Паунале, где осенью красная помада Мирайи сливалась с листвой. Где на холмах с мая разрасталась трава и уже к июню достигала колена. В ней прятались полевые цветы, выдававшие себя сладким запахом, от которого дома можно легко задохнуться. Здесь росла природа, и она позволяла Пауналу расти вместе с ней. Жизнь строилась внутри жизни, в то время как через промежуток в четыре часа смерть строилась внутри смерти.

В Нью-Йорке не сменялись сезоны, как и день с ночью. Они сперва путались между собой, а потом вовсе потеряли значение. Круглосуточно горели огни в бетоне, стоял шум на улицах и в барах. Как здесь выживали люди? Да никак. Жизнь вне времени существовать не может. Так чего Мирайя здесь искала? Счастья? Сам город смеялся: счастья она не найдёт. Свободы? Может свобода и была на крыше, в воздухе. Точно не в муравейнике среди мёртвых муравьёв.

— Марс, а ты умеешь летать? — неожиданно для самой Мирайи вырвался вопрос. Она поняла, чего хотела: недоступного, невозможного. Или одноразового, разрушающего.

Феномен Нью-Йорка в том, что он показывает свободу, которой никогда не будет. Которой ты лишился, построив город. И есть только один способ, чтобы стать выше высшего.

— Ты спрашиваешь, могу ли я обратиться летучей мышью? — Марсу вдруг захотелось погладить волосы Мирайи.

— Наверное.

— Это невозможно. Вроде я уже объяснял разницу между магией и способностями.

Ничего другого Мирайя не ожидала услышать. Это был порыв вырваться из проклятого манежа. Но выхода нет. И всю её как-то скрутило от нахлынувшего отчаяния. Она не могла здесь находиться, а значит не могла и бежать. Огни перед глазами стекались в одну точку, пока бред из мыслей и событий кружил голову. Пятно будто надвигалось на неё, росло, чтобы проглотить и стать ярче. И от его пугающей красоты нельзя было отвести взгляд.

— Мне так плохо, что я будто лечу. Вниз, — прошептала Мирайя. Но у неё было ощущение, что уже разбилась в полёте.

— От чего? — Марс поцеловал её в макушку.

Мирайе вдруг вспомнилось, как в детстве мама измеряла температуру поцелуем в лоб, когда она только заболевала. Сама Мирайя чувствовала, что что-то не так, но тайна — что. Как и сейчас. Ей впрямь жарко, и она правда не понимала почему. Ей перманентно плохо, просто потому что она есть.

— Не знаю... От дня?

— Тогда ложись. И сними майку.

Мирайя непроизвольно дёрнулась. Но её уже не волновало, что последует дальше. Станет хуже, лучше? Заранее никак. Она разделась, легла, как сказал Марс, на живот. И его руки заскользили по зажатым плечам, по спине между лопаток, ниже по позвонкам и так по кругу, расслабляя тело. В тёмной комнате, подсвеченной жёлто-красными огнями наружной рекламы, оно становилось кинематографично совершенным. Искусством с разнообразием рельефа: неприлично красивыми костями. Марс больше поверхностными движениями, чем глубокими, напитывал их нежностью, внезапно оказавшейся в руках.

Обновлённая Мирайя не приживалась с прежним телом. Как массаж мог ей помочь? К чему растягивать мышцы, когда следовало собрать новые? Гладить кожу, равнодушную к ласке? Но пока Мирайя лежала, в голову просачивалась надежда: Марс хотел, чтобы ей было хорошо. А значит на пару дней она здесь останется, чтобы, может, всё-таки взлететь?

Дотянувшись до телефона, Мирайя отправила маме сообщение, что будет ночевать у Алекса, а Лил — что хочет позаниматься дома: почитать учебники, сделать пропущенные задания и, вероятно, заработать новые. Бесполезная для Нью-Йорка луна даже не успела высоко подняться на небе, пока Мирайя печатала километровый текст. Главное, что правдоподобный. По крайней мере, для неё: она никогда не подозревала длинные изящные речи в неискренности. И сейчас обратилась к ним, не сумев провалиться в сон.

Качественная подгонка под Марса и его режим, но жалкая этим же. До четырёх утра они с Мирайей лежали, разговаривая, через них проходил дорогой виски, салат с длинным названием, которое она не запомнила, и сладким соусом, приевшимся после пятой вилки. Тогда Мирайя задалась вопросом, как вампирам за столетия жизни не надоедал вкус крови, сразу возникший у неё во рту. Как деревянные стены перед глазами, как довольное запачканное лицо Марса. Мирайя не хотела пить. Но она не хотела многого...

Алкоголь победил бессонницу, и Мирайя проснулась уже через двенадцать часов. Так положено в победившем природу Нью-Йорке, который распускался при свете собственных звёзд, даже никогда не бывших живыми. На них Мирайя и собиралась смотреть, возможно, они были единственной причиной встать с кровати. Ох, как тяжело в этом перевёрнутом городе, где вечер становился утром, где подавали на завтрак мясо, украшенное таблетками... где свобода была зависимостью. Но где оставались замеченными серые столбы — гробницы человечества.

Когда стемнело, пара направилась в самую удавку Таймс-сквер. Мирайя несмело шла рядом, жалась к плечу вампира, боясь потеряться. Здесь завертят, закрутят и выбросят в неизвестном направлении. Особенно если глаза разбегаются по сторонам, по билбордам и рекламным щитам, занявшим всё пространство. Они поднимались далеко вверх, тянулись бесконечно вперёд и назад, то есть настолько, насколько мог видеть человек. И обязательно видел, раз разыскивал пиксели в графике компьютерной игры — не иной, как симулятор жизни.

— У меня ощущение, что я в гигантском ночном клубе... и даже там неона меньше.

— Не нравится?

— Я мечтала здесь жить. Но... Чёрт! Я... не пойму, — Мирайя запрокинула голову, всмотрелась в то, что прозвала мечтой. Торговалась: «Ну ведь какое-то время точно хотела?»

Да! С оговоркой «да». Она мечтала о Нью-Йорке, запомнившемся при первой встрече, о месте, где жила её любовь. Но никакого другого Нью-Йорка не существовало. Он оставался всегда один. Он не менялся, не будет меняться. Мирайя не разлюбила его, как думала сказать. Тогда-то слова и рассыпались по уголкам сознания, боясь собраться в страшную мысль, что она вовсе не мечтала о Нью-Йорке.

Мирайя перевела тему, рассмеялась:

— И почему ты ещё не в солнцезащитных очках?

— Я смотрю.

Марсу не было смешно. С нескрываемым отвращением он наблюдал за бесчисленными лицами, которые светились не хуже зарабатывающей с них рекламы. Но раздражали не они, а нахождение Марса среди них. Когда он приезжал в Нью-Йорк, выбирал более спокойные улицы. От этой радость карманникам, туристам и, подразумевалось, Мирайе. Марс не видел её восторга — только незнание, чего она хочет. Тогда уж лучше восхищение цветными буквами, чем бессмысленное брождение под ними.

— Сейчас угадаю. На рекламу Форда? Или, может, виски?

— На то, как стало легко удивить людей.

— И-и-и? — протянула Мирайя. — Расскажи, — ей стало спокойнее: между ними завязалась новая нить.

— Ты сама видишь. Это всё та же реклама, которая в обычной жизни раздражает людей. На той же копирке из небоскрёбов. Но здесь её сделали искусством. И больше не нужны росписи на стенах, лепнины или статуи богов, ведь можно привлечь внимание, покрыв здание кислотой.

— Так выглядит прогресс. Или мода.

— Скорее человеческая деградация.

— Она манит, — сказала Мирайя, когда они застряли в группе китайцев. — Я тебя понимаю, но Нью-Йорк никогда не смогу забыть.

Марс повёл её на красную лестницу, являвшуюся уже не крышей билетной кассы и даже не обзорной площадкой, а скорее скамейкой. Свободного места было мало, как и везде, но люди, по крайней мере, не толкались.

— Нью-Йорк — культ изобилия. Здесь слишком много всего, и именно чрезмерностью город поражает. Но в каком значении решай сама.

Мирайя задумалась, опустила голову на плечо Марса:

— Во всех... Удивляет, побеждает, разрушает.

С каждым словом её голос становился тише. Она только что раскрыла главную тайну Нью-Йорка: неизбежное подавление тёмной стороной его доброй части.

— И на каком ты этапе? — на губах Марса наметилась улыбка.

— На втором. Но мы успеем уехать, а потом заново всё начать.

— Пока просто уйдём отсюда, — он поднялся, подал Мирайе руку. — Любишь бильярд?

— Никогда не играла, — затем она рассмеялась. — Надо было брать моего отца. Вы бы... подружились.

— Ещё будет возможность.

Мирайя в последний раз сфотографировалась на фоне пересвеченных небоскрёбов, прощаясь с Таймс-сквер. Впереди были Бродвей и не менее длинная ночь, чтобы, не отрываясь от то ли меняющихся, то ли нет высоток, всё-таки дойти до бильярдного клуба. Снаружи он горел красным: какой-то личный ад американского дьявола. Но узорчатый ковёр внутри сразу разрушал зловещий, бунтарский образ и пробирал на смех. Чем-то он напоминал бабушкин ковёр в гостиной.

Но воодушевление Мирайи начало угасать, когда дело дошло до игры. Они даже не играли во что-то конкретное: «девятку» или «восьмёрку», которые Мирайя раскритиковала за оригинальные названия. Правила выстраивались сами, потому что она справлялась только с держанием кия. Что ж, Марс уделил этому достаточно времени, выстраивая Мирайю в странную, по её мнению, позу.

Спустя пару коктейлей ей даже показалось, что навыки улучшились. А может, она просто перестала обращать внимание на шары, вылетавшие за пределы стола. Мирайя смеялась, смеялся Марс. Но когда приходила его очередь, он становился серьёзным, и Мирайя гадала, что же творилось в его голове: какие стратегии, расчёты и прочее, чему она не придавала значения. Ей нравилось смотреть, как играет Марс. На закатанные рукава рубашки, внимательные голубые глаза и улыбку краешком губ, когда он забивал несколько шаров подряд. Мирайя видела в этом что-то очень сексуальное и одновременно обыденное. Марс был таким же мужчиной, как и те, кто играл в бильярд после работы в одном из баров Паунала и, изрядно напившись, пытался научить Рина. В руках Мирайи тоже побывали давно не пара коктейлей. С ними какая-то доброта и семейность ощущалась в разы сильнее и садилась туманом в голову. Больше всего Мирайя хотела сохранить это чувство. Оно было тем самым желанным полётом. Оно показывало, что может быть так. Что так, оно и есть.