X

***

Время в медикаментозной коме текло странно, растягиваясь и сжимаясь, как рваный носок. Для мира вокруг это были долгие две недели, а затем еще месяц или полтора, пока его тело медленно, скрипя и стоная, срасталось с титановыми винтами. Для Рейма же это был просто бескрайний, серый туман, где единственной путеводной нитью оставался далекий зов "Сверчка". Он цеплялся за него, как утопающий за соломинку, и это подсознательное стремление, эта одержимость ею, в конце концов, вытянула его на поверхность.

Однажды утром, в серой полутени больничной палаты, где ему теперь было позволено находиться вместо реанимации, Рейм медленно вернулся в реальность. Сначала это был лишь слабый, почти незаметный спазм. Потом он почувствовал *холод*. Холод простыней, холод воздуха, холод собственного тела, насквозь пронизанного чужеродным металлом. Затем пришла *боль*. Не та острая, режущая боль от бандитских ножей, а тупая, ноющая, пульсирующая боль глубоко в спине, отзывающаяся тянущими ощущениями по всему телу. Это было невыносимо.

Его глаза, обычно глубокие и холодные, медленно распахнулись. Сначала он видел лишь размытые пятна потолка, потом формы стали обретать четкость: бледные стены, белые простыни, капельницы, прикрепленные к его руке. И тишина. Ебаная, давящая тишина, нарушаемая только его собственным тяжелым дыханием.

Первое, что вернулось к нему полностью, было чувство раздражения. Он ненавидел эту слабость, эту беспомощность. Его мышцы были ватными, язык – сухим, а в голове шумело, как в пустом тоннеле. Он попытался пошевелиться, но острая боль пронзила спину, сковав тело. Руки не слушались, едва приподнявшись, и тут же упали обратно.

*«Что за хуйня?»* – пронеслось в его голове, и это была первая осознанная мысль.

Рядом, на тумбочке, стоял стакан воды. Инстинктивно он попытался дотянуться до него, но рука лишь дрогнула, не в силах даже приподнять одеяло. Бессилие – вот что разъярило его больше всего.

В этот момент в палату зашла медсестра – молодая, сонная, с папкой в руках. Она увидела его широко открытые глаза, и на ее лице промелькнула смесь удивления и облегчения.

– О, вы очнулись! Как вы себя чувствуете? – ее голос был слишком громким, слишком радостным для Рейма.

– Телефон, – хрипло выплюнул он, его голос был сухим и шершавым, как наждачная бумага.

Медсестра моргнула. – Что, простите?