Тихая за́водь
Во дворе нашего дома всегда была речка. Не речка даже — так, ручей, разлившийся в широкую, ленивую заводь у старых тополей. В детстве мы пускали там кораблики, летом брызгались водой, а зимой смотрели, как лёд затягивает чёрную гладь тонким, хрустальным панцирем.
Теперь в этой заводи лежали тела.
Я знала об этом. Папа знал. И та тётка из соседнего подъезда, с вечно поджатыми губами и колючим взглядом, — это она придумала. «Так надо, — сказала она тогда, поправляя сползающий с плеча платок. — Другого выхода нет. Вода скроет». И мы молча кивали, потому что в её голосе звучала та страшная, не обсуждаемая правота, которой боятся спорить даже взрослые.
Их было много. Я не считала. Просто знала, что каждый новый день прибавляет ещё один тёмный силуэт, опускаемый на дно чьими-то чужими, но такими знакомыми руками. Соседский подросток с вечно грязными коленками. Девочка с косичками из дома напротив, которая вчера ещё смеялась в песочнице. Теперь они спали в холодной, тёмной воде, укрытые тиной и молчанием.
Остался последний. Мой.
— Твоя очередь, — сказала тётка, и её глаза, два мутных стекла, впились в меня. — Проплывёшь с ним, нырнёшь под воду и закопаешь. Там, у старого коряжника, глубоко.
Я взяла тело. Оно было лёгким, почти невесомым, и это было самое страшное — та лёгкость, с которой смерть уносит тяжесть жизни. Я стояла у края воды, держа в руках то, что должна была стереть с лица земли, спрятать в жидкой могиле, и не могла сделать ни шагу.
Вода смотрела на меня чёрным, немигающим глазом.
Что-то внутри, глубже страха, глубже долга, глубже этого ледяного, парализующего приказа «так надо», застыло бетонной стеной. Я не могла. Руки не слушались, ноги приросли к влажной, скользкой траве. Я стояла так долго, что тени начали удлиняться, а вода — странно, неестественно — дрогнула.
А потом она начала уходить.
Сначала медленно, потом быстрее, с тихим, жадным чавканьем, всасываясь в невидимую бездну, открывая то, что должно было остаться навсегда скрытым. Обнажался илистый, изрытый оспинами берег. Коряги, похожие на скрюченные пальцы. И тела.
Они лежали неглубоко, присыпанные ряской и грязью, будто просто уснули на дне и забыли проснуться. Чьи-то руки, чьи-то ноги, чьи-то лица, уже почти не лица, — всё это медленно, неумолимо всплывало из чёрной памяти заводи.
— Чёрт, — выдохнула я, отпуская тело последнего мальчика. Оно мягко, почти бережно легло в опустевший ил.