2
— Ира, моя Ира...– Глеб ласкал ее лицо, его прикосновения были легкими, как дуновение ветра, но Ире казалось, что ее кожа горит.
Они сидели на полу палаты, окруженные обрывками рисунков. На рисунках – фантастические существа, искаженные лица, сцены насилия. Плоды их совместного безумия.
— Глеб, я вижу их... – прошептала Ира, ее глаза расширились от ужаса. – Они ползут по стенам... хотят нас забрать...
— Не бойтесь, моя королева, – Глеб прижал ее к себе. – Я защищу тебя. Наш мир неприступен для них.
— Но... а если они найдут способ проникнуть сюда? – Ира дрожала, ее голос был едва слышен. – Что мы будем делать?
— Мы уйдем, – ответил Глеб, его глаза горели фанатичным блеском. – Мы создадим новый мир. Только для нас двоих. Мир, где нет стен, нет врачей, нет... реальности.
— А если... если и там они нас найдут? – Ира посмотрела на него с отчаянием.
— Тогда мы будем сражаться, – Глеб сжал ее руку так сильно, что Ира вскрикнула. – Мы будем сражаться до конца. Вместе. Наша любовь сильнее их всех!
— Любовь? – Ира горько усмехнулась. – Это не любовь, Глеб. Это безумие. Мы тонем в нем, все глубже и глубже...
— Нет, Ира! – Глеб почти кричал. – Это настоящая любовь! Любовь, которая сильнее смерти! Любовь, которая спасет нас!
Он впился в ее губы страстным поцелуем. Ира ответила на поцелуй, отдаваясь безумию, которое поглощало их обоих. В этот момент ей казалось, что Глеб прав. Что их любовь – это единственное, что имеет значение. Что это их спасение.
В палату ворвались санитары.
— Голубин! Маллер! Прекратите! – крикнул один из них.
Глеб отпрянул от Иры, его глаза метали молнии.
— Не смейте нас разлучать! – закричал он. – Мы одно целое! Мы... мы любим друг друга!"
Санитары схватили их и потащили в разные стороны.
— Глеб! – кричала Ира, вырываясь из рук санитаров. – Глеб! Не оставляй меня!
— Ира! – кричал Глеб в ответ. – Мы еще будем вместе! Я обещаю!
Их крики смешивались с криками других пациентов, создавая какофонию безумия, которая царила в этом проклятом месте. Ира и Глеб были разлучены, но их безумная, психиатрическая любовь продолжала жить, питаясь страхом, болью и отчаянием.