Глава 12. Истинный свет и цена доверия
Я не могла пошевелиться. Сладкий дурман напева Баюна опутывал мои мысли цепями из ваты, плотными и невесомыми одновременно. Они впивались в сознание, вытягивая из него волю, заставляя забыть обо всём на свете. Даже о страхе. В ушах гудело, в висках пульсировала одна навязчивая мелодия, сулящая забвение. Хотелось лишь одного — закрыть глаза и погрузиться в тёмный, бездонный покой, который он обещал.
— Нет! — Рык Мирослава был уже нечеловеческим, рвущимся из самой глотки, из самой глубины груди. Он не просто кричал — он выл, и этот звук резал воздух, как тупой нож.
И этот первобытный звук на миг пробил гипнотическую пелену. Сквозь тяжёлые веки я увидела, как он, скрючившись от нестерпимой боли, упал на колени. Костяной хруст, влажный и отвратительно звонкий, огласил двор, отдаваясь эхом в моих ушах. Его спина выгнулась дугой, а с губ сорвался стон, больше похожий на звериный предсмертный хрип. Он не смотрел на меня — всё его существо было захвачено внутренней бурей, мучительным перерождением.
— Мирослав! — попыталась крикнуть я, но из горла вырвался лишь слабый, беззвучный выдох. Язык не повиновался, губы онемели.
Из распахнутой двери дома, словно сама ночь, метнулась угольно-чёрная молния. Это был Ведун. Он не мурлыкал. Он издавал звук, похожий на шипение раскалённого железа, входящего в ледяную воду, — звук ненависти и древней магии. Его изумрудные глаза пылали холодным, безжалостным огнём, и шерсть на загривке и вдоль позвоночника стояла дыбом, делая его вдвое больше, похожим на разъярённого демона-хранителя. Он встал между мной и Баюном, выгнув спину горбом, — живой, яростный и нерушимый щит.
Но Кот-сказитель лишь лениво повёл в его сторону одним из своих фосфоресцирующих глаз-фонарей и… ухмыльнулся. Это была самая жуткая ухмылка, какую я только могла вообразить: губы оттянулись неестественно широко, обнажив ряды длинных, тонких, игольчатых клыков, с которых капала тягучая, тёмная, почти чёрная слюна, пахнущая тленом и забвением.
— Старый дух… — просипел Баюн, и его голос врезался прямо в мозг, как ржавый гвоздь, оставляя после себя ледяную рябь. — Ты забыл, кому по-настоящему служишь? Уходи в тень. Эта душенька… она уже почти моя.