Глава 8. Изумрудный мох на старых камнях
Я проснулась от удушья — не от нехватки воздуха, а от того, что в лёгкие словно вливалась ледяная, спёртая тяжесть. Внутренний озноб бил мелкой дрожью, сквозь которую проступал липкий, болезненный пот. То самое мерзкое предчувствие гриппа, когда тело ещё не болит, но каждая кость уже предательски ноет.
В кромешной тишине комнаты, нарушаемой лишь бешеным стуком сердца в ушах, прорезался другой звук.
Негромкий. Сухой. Частый.
Словно кто-то методично стучал по стеклу — не пальцами, а пучком высохших прутьев или… костяшками. Каждый удар отдавался тошнотворной вибрацией в висках, и по спине пробежали мурашки.
Медленно, с трудом преодолевая парализующий страх, я повернула голову к окну.
За стеклом, искажённая инеем и ночной тьмой, висела тень женщины. Не человек — его бледная, вытянутая пародия. Черты лица были размыты, словно у существа, никогда не знавшего солнца, но два провала — глубокие, бездонные впадины — смотрели прямо в душу.
Её фигура была противоестественно длинной, будто тело растянули за конечности. А сами конечности — костлявые, бледные, с неестественно длинными пальцами — не стучали. Они скреблись о стекло, издавая тот самый, леденящий душу скрежет.
Жалящая игла страха вонзилась под рёбра, вышибив воздух. Я хотела закричать — и не смогла. Из горла вырвался лишь беззвучный, хриплый выдох. Тело одеревенело, ноги стали ватными, чужими.
В следующий миг между мной и окном возникла угольная тень Веда. Он не подошёл — он словно вплыл в пространство. Его спина выгнулась дугой, шерсть поднялась дыбом, а низкое, глухое урчание, больше похожее на предгрозовой гул, наполнило комнату. Оно было таким плотным, таким живым, что стекло задрожало мелкой рябью.
Образ за окном поплыл. Он не исчез, а стал расплываться, как клякса на мокрой бумаге, не выдержав здорового, яростного звука жизни, который извергал из себя кот. Через пару секунд за стеклом осталась лишь ночная тьма.
— Что… что это было? — выдохнула я, с трудом разжимая скованные челюсти.
Голос Веда прозвучал в голове спокойно, но с усталой серьёзностью:
— Лихорадка-Сестрица. Трясовица. Она не дух. Она — сама болезнь, принявшая облик. Приходит не одна, а с роем невидимых миазмов, несущих хворь и слабость. Это не быстрая смерть. Это медленное, ночное угасание.
От его слов стало только холоднее.
— Если бы не ты… что бы со мной было?
Вед повернул ко мне морду. В изумрудных глазах плясали отсветы ярости.