4
Дождь хлестал его по лицу, но Тэхён не чувствовал холода. Он чувствовал только огненный отпечаток той руки на талии, будто Чонгук выжег на нем клеймо. Его пальцы непроизвольно сжались в кулаки, впиваясь ногтями в ладони, пытаясь болью вернуть себе реальность.
Он не помнил, как добрался обратно до гаража. Дверь захлопнулась за ним, отсекая шум ливня, и в наступившей тишине его собственное дыхание показалось ему оглушительно громким. Он прислонился спиной к холодной металлической двери, закрыл глаза и попытался отдышаться.
«Бедный, спокойный мальчик. Ты даже не знаешь, как сильно ты хочешь, чтобы твой мир перестал быть спокойным».
Эти слова звенели в его ушах навязчивее, чем гром. Они были как отмычка, подобранная к потайному замку его души, который он сам боялся открывать. Этот наглый, пошлый, самоуверенный тип одним взглядом увидел то, что Тэхён годами прятал от самого себя — тихое, глухое отчаяние от предсказуемости своей жизни, от этой вечной тишины, изредка нарушаемой только гулом мотора.
Он с силой оттолкнулся от двери, срывая с себя мокрый плащ. Он должен был вернуть контроль. Всегда, всегда контроль. Он схватил ветошь и с яростью принялся вытирать лужи на полу, оставленные Чонгуком всего час назад. Он навел порядок на верстаке, расставил все инструменты по линеечке, протер пыль с фотографии деда. Но чем идеальнее становился порядок вокруг, тем более жутким и ненастоящим он ему казался. Это был порядок музея, склепа.
А тело помнило. Тело помнило силу, исходившую от Чонгука, и ту уязвимость, что мелькнула в его глазах. Помнило, как его собственное сердце не просто забилось чаще от испуга, а замерло на мгновение, захлебнувшись чем-то острым и запретным.
Вечером, вернувшись в свою стерильно чистую квартирку, Тэхён замер перед зеркалом в ванной. Он всматривался в свое лицо — спокойное, с правильными чертами, лицо парня, который чинит машины и никому не мешает. И видел в нем маску. Маску, за которой прятался кто-то другой. Кто-то, кто, возможно, хотел бы быть немного наглым. Немного пошлым. Немного... свободным.
Он провел пальцем по своему запястью, по чистой, незапятнанной коже, и представил на ней темные изгибы татуировок. Представил холод металла на губе. Это представление вызвало не отвращение, а странный, щемящий трепет.
А тем временем Чонгук, мчавшийся на своем теперь исправном мотоцикле под утихающий дождь, не чувствовал привычного упоения скоростью. Вместо этого в его голове стоял образ — Тэхён, стоящий под ливнем, с огромными глазами, полными шока, страха и чего-то еще, чего Чонгук не мог определить, но что заставляло его собственное сердце сжиматься. Он привык быть ураганом, сносящим все на своем пути. Но сегодня он столкнулся с чем-то, что не сломалось, а лишь дрогнуло, открыв такую глубину, что ему самому стало не по себе.
Он свернул в безлюдный переулок, заглушил двигатель и, сняв шлем, запрокинул голову к небу, с которого теперь лишь моросил мелкий дождик. На его лице не было ухмылки. Была усталая задумчивость.
«Ты даже не знаешь...» — прошептал он сам себе, повторяя свои же слова.
А потом тихо добавил, почти не слышно:
«А я,кажется, начинаю понимать».
Он понял, что эта игра перестала быть просто игрой. Охота превратилась в нечто более сложное и опасное. Потому что самая интересная добыча — та, что смотрит на тебя так, будто видит насквозь. И той ночью, впервые за долгое время, и Тэхён, и Чонгук не могли уснуть, каждый по-своему перематывая в голове кадры сегодняшней встречи, чувствуя, как хрупкая граница между их двумя мирами дала трещину, сквозь которую теперь сочится тревожный, незнакомый свет.