КАЖЕТСЯ ЭТО КОНЕЦ
Время потеряло смысл. Сутки слились в один непрерывный кошмар, измеряемый не часами, а хрипами умирающих и тихим, влажным чавканьем, доносящимся из темноты. Я лежал неподвижно, втиснувшись в щель под сиденьем, притворяясь куском обивки, трупом, ничем. Воздух был густым и сладковатым от запаха разложения и медленно сохнущей крови.
Люди сошли с ума еще до того, как вирус превратил их в этих тварей. Сначала это были тихие ссоры, потом крики, а потом… потом начался каннибализм. Тихий, отчаянный, в темноте. Я видел, как миссис в элегантном, теперь разорванном платье, с тихим всхлипом впилась зубами в руку своего же мужа. Он не сопротивлялся. Он уже был одним из них. Их хрипы были единственной музыкой этого ада. Еды нам так и не принесли. Мы и были едой. Друг для друга. А потом — для Них.
Я видел, как вирус поглощал вагон. Глаза, теряющие блеск разума, наливаются мутной белесой пленкой. Движения становятся резкими, порывистыми, будто куклой дергают за ниточки. Я знал, что я следующий. Уже чувствовал легкий зуд под кожей, навязчивую мысль, что шевельнуться — это так приятно… Но я не шевелился. Я не хотел умирать. Но мы были в ловушке. Металлический гроб, мчащийся в никуда.
И вдруг... грохот.
Это был не звук из вагона. Он пришел сверху. Что-то чудовищно тяжелое, с глухим лязгом, обрушилось на крышу нашего стального гроба. Поезд содрогнулся, заскрежетал, почти подпрыгнул на рельсах. На мгновение воцарилась мертвая тишина. Даже зомби замерли, их поврежденные мозги пытались обработать эту новую угрозу.
Потом началась паника. Выжившие, затаившиеся как и я, закричали. Это были не крики ужаса, а предсмертные вопли обреченных.
Сверху послышался скрежет разрываемого металла. Кто-то — или что-то — с нечеловеческой силой вцепилось в крышу и начало ее вскрывать, как консервную банку. Длинные зазубренные полосы стали закручивались вовнутрь, с оглушительным ревом. Я вжался в пол, зарывшись лицом в липкий от крови пол, молясь, чтобы меня не заметили.
Оно проникло внутрь.
Оно было огромным, больше любого человека. Его кожа была мертвенно-серой, покрытой вздувшимися венами, пульсирующими черной жижей. Это не был просто большой зомби. Это был Поглотитель. Мутация. Альфа. Его огромная, бесформенная туша с трудом помещалась в проходе, а запах... Запах был как у открытой братской могилы в знойный день. От него слезились глаза и сводило желудок.
Он не просто ел. Он пировал.
Его пасть, слишком большая для его головы, разверзлась, обнажия несколько рядов желтых, шилообразных зубов. Длинный, черный, как у гиены, язык выскользнул наружу и облизнул безгубый разрез. Он не просто убивал. Он поглощал. Он поднял кричащего мужчину, и одним движением челюстей откусил ему половину туловища. Кости хрустели, как сухие палки. Кровь хлестала фонтаном, заливая потолок.
И от каждой съеденной жертвы он будто становился еще больше. Мускулы надувались, кожа растягивалась с противным влажным звуком. Но самое ужасное было не это. Казалось, он питался не только плотью, но и самым страхом. Панические крики, казалось, придавали ему сил. Он поворачивал свою уродливую голову в сторону самого громкого визга, и по его телу пробегала дрожь удовольствия.
Он методично очистил вагон. Кто-то бежал — он ловил их своей длинной, костлявой рукой. Кто-то замирал в параличе — он просто наступал на них, и под его тяжестью хрустели кости. Вскоре движения прекратились. Остались только я, он и оставшиеся куски плоти, разбросанные повсюду. Горы кишок, оторванные конечности, бессмысленно смотрящие в потолок глаза.
Я затаил дыхание. Может, он насытился? Может, уйдет?
Но нет. Он замер посреди вагона, его бочкообразная грудь тяжело вздымалась. Он втягивал воздух, sniffing, как гончая. Он чувствовал. Чувствовал мой страх. Потный, едкий, животный ужас, который сочился из каждой моей поры. Он знал, что здесь еще есть жизнь. Свежая, трепетная.
Он медленно пошел по проходу. Его массивные ступни с хлюпающим звулом вдавливали в пол ошметки плоти. Он был так близко, что я видел червивые язвы на его ногах, чувствовал исходящий от него трупный холод.
И тогда... я чихнул.
Это был тихий, подавленный звук, но в гробовой тишине он прозвучал как выстрел.
Всё замерло.
Затем — рев. Не крик ярости, а звук чистой, безраздельной жадности. Он не побежал. Он рванул. С невероятной для его массы скоростью он обрушился на мое укрытие.
Сидушка, за которой я прятался, была отшвырнута в сторону, как щепка. Я лежал перед ним, беззащитный, глядя в эту разверстую пасть — врата в самый настоящий ад. Его гигантская, покрытая слизью рука с длинными, изогнутыми когтями схватила меня за грудь. Хватка была стальной. Я почувствовал, как трещат мои ребра.
Он поднял меня к своему лицу. Его мутные глаза, похожие на вареные яйца, смотрели на меня без мысли, но с бесконечным голодом. Из его глотки вырвалось гортанное урчание. Он чувствовал мой ужас. Он наслаждался им.
И тогда я понял, что смерть — это не самое страшное. Самое страшное — это быть последним куском мяса в пиршестве тьмы.