8 глава. Разговор.
*Разговор с родителями случился через месяц.*
*Они сидели на кухне — Макс, мама, отец. За окном уже темнело, на столе стоял остывший чай, который никто не пил. Макс сжимал кружку и смотрел в стол. Он знал, что этот разговор неизбежен, но всё равно оттягивал, прятался за молчанием, за «всё нормально», за «не надо». Но в тот вечер он сам сказал:*
— М: Я хочу поговорить.
*Родители переглянулись. Мама выдохнула — она ждала этого, боялась и надеялась одновременно.*
*Макс рассказывал долго. Сбивчиво, запинаясь, иногда замолкая на минуту, чтобы собраться с мыслями. Он говорил о том, как было страшно в первые недели в Германии. Как он не понимал язык и чувствовал себя идиотом. Как просыпался по ночам в холодном поту, потому что снилось, что он стоит на пустой улице и не может найти дорогу домой. Как перестал есть, потому что еда потеряла вкус. Как перестал спать, потому что в тишине мысли становились слишком громкими.*
*Мама плакала. Отец сидел с каменным лицом, но Макс видел, как дрожат его пальцы, сцепленные в замок.*
*Потом Макс сказал про тот вечер. Про нож. Про звонок Лёни. Про то, как он сидел на полу и смотрел на свет из окна, думая, что это последний свет, который он видит.*
*Мама закрыла лицо руками. Отец медленно выдохнул — так выдыхают, когда внутри всё сжимается до точки.*
— От: Почему ты нам не сказал? — *спросил отец. Голос у него сел, прозвучал чужо — не твёрдо, а устало, почти беспомощно.*
*Макс пожал плечами.*
— М: Думал, справлюсь. Думал, это пройдёт. Не хотел вас расстраивать.
*Мама подняла голову. Глаза красные, опухшие.*
— Ма: Дурачок, — *сказала она.*— Ты наш сын. Твоя боль — это наша боль. Ты не обязан... ты не должен был проходить через это один.
*Отец молчал долго. Потом встал, подошёл к Максу и обнял — первый раз за много лет. Крепко, по-мужски, так, что хрустнули позвонки.*
— От: Мы справимся, — *сказал он. Не вопрос, не надежда — утверждение.* — Все вместе.
*Макс уткнулся лицом в отцовское плечо и заплакал. В третий раз за этот месяц — и впервые не от боли, а от облегчения. Потому что он перестал быть один. Потому что его услышали. Потому что стена внутри рухнула окончательно, и сквозь неё хлынул свет — слабый, далёкий, но настоящий.*