Сакура Ли или Цветение Тишины

Предисловие

Бывают дни, окрашенные в один цвет. С самого утра, едва открыв глаза, ты уже знаешь сегодня все будет в оттенках серого. Солнце за окном бледное, как выцветшая фотография, звуки доносятся сквозь вату, а собственное сердце бьется где-то далеко, словно эхо в глубоком колодце.

А бывают другие дни. Они взрываются внутри тебя фейерверком из тысяч ослепительных искр. Каждая пылинка в воздухе сияет, как алмаз, музыка мира звучит так громко и ясно, что кажется, вот-вот и ты услышишь, как растет трава. Ты можешь все. Ты центр вселенной.

Но что, если ты не выбираешь, какой день наступит? Что, если эти состояния приходят и уходят, как непредсказуемые приливы, подчиняясь своим собственным, неведомым никому законам? Ты просто плывешь по течению, пытаясь не утонуть в пустоте или не сгореть в своем же собственном пламени.

Эта история о такой девочке. О Сакуре Ли. О том, как тихий шепот в ее душе однажды превратился в оглушительный крик. И о том, ради кого она решилась на этот крик.

Это не оправдание. Это объяснение. Попытка услышать ту самую музыку, что звучала в ее голове, и понять, почему в какой-то момент она показалась ей единственно верной.

---

Глава 1. Зов цикады

Тишину разорвал звук, от которого сжалось сердце. Не голос, а звук. Резкий, пронзительный, как щелчок костяных палочек о керамическую чашу. Он вонзился в самый центр сна и выдернул Сакуру на поверхность сознания, оставив после себя лишь быстро тающее чувство тревоги.

— Сакура.

Она не открыла глаза. Сквозь веки пробивался тусклый утренний свет, окрашивая внутренность век в розовато-серый цвет. Она лежала неподвижно, притворяясь спящей, пытаясь уловить свое состояние, нащупать дно своего настроения в этот новый день. Сегодня... сегодня мир был ватным. Звуки доносились будто из-под толстого одеяла, а тело было тяжелым, словно кто-то невидимый положил на грудь холодный камень. День «вниз». День, когда нужно притворяться чуть усерднее, говорить чуть громче, улыбаться чуть шире.

— Сакура. Шестой час. Вставай.

Голос матери был ровным, без эмоций, отточенным, как лезвие. Он не требовал, не уговаривал. Он констатировал. Как диктор, объявляющий остановку поезда. Раздвижная дверь сёдзи была отодвинута ровно настолько, чтобы в комнату проник силуэт. Высокий, прямой, подчеркнуто собранный даже в простом домашнем кимоно из сатина. Запах ладана, крахмала и едва уловимый аромат жасминового масла — единственная слабость, которую она себе позволяла.