Глава 2: Наследники империи.

Глава 2: Наследники империи. День второй.

Солнце медленно выплывало из-за горизонта, превращая стеклянные джунгли Манхэттена в море расплавленного золота. Кольт почувствовал мягкое прикосновение к щеке — теплый, пахнущий дорогим парфюмом поцелуй. Он открыл глаза. Над ним склонилась Сара, ее лицо было безупречным, несмотря на многочасовой перелет через океан.

— Как ты тут, мой младший брат? — голос Сары обволакивал, но в нем отчетливо слышался новый, едва уловимый европейский акцент.

«Отдых в Женеве и путешествия по Европе не прошли даром», — меланхолично подумал Кольт, глядя на ее элегантный наряд.

— Как могут быть дела у человека, у которого была аневризма аорты? — Кольт попытался пошевелиться, но грудная клетка отозвалась резкой, выжигающей болью. Он непроизвольно схватился руками за голову. — Мне разрезали грудь, а потом собрали кости с помощью металлических скоб и пластин. Я чувствую себя конструктором, который забыли до конца склеить.

В этот момент его разум был чист — вчерашние кошмары, старик с ножом в глазу и тени на стенах отступили под натиском физической боли. Мозг услужливо стер то, что не мог объяснить.

— О, мой бедный братик, — Сара аккуратно обняла его голову, стараясь не задеть трубки и датчики, и снова поцеловала его в волосы. — Нам повезло, что мы родились богатыми. Будь мы нищими, мы бы давно были мертвы.

Ее слова были правдивы и жестоки одновременно. В этом городе выживание имело четкий ценник.

— Спасибо, что дедушка всё заработал, — сухо отозвался Кольт.

В воздухе между ними повисла невидимая тень их родословной. Они оба знали историю семейного состояния: дед сколотил империю в сороковых, скупая золото за бесценок у тех, кто в ужасе бежал от Второй мировой войны. Это были деньги, пахнущие отчаянием и прахом старой Европы.

Кольту это всегда претило. Несмотря на то, что роскошь обычно выжигает в людях эмпатию, Кольт с самого детства был «белой вороной». Он чувствовал чужую боль почти так же остро, как свою, что в их кругах считалось непозволительной слабостью.

Он смотрел на сестру, которая сейчас увлеченно проверяла что-то в своем телефоне, сверкая бриллиантовым кольцом. Сара упивалась этим богатством, она жила в коконе из элитных вечеринок и подозрительно косилась на любого, чей годовой доход был меньше стоимости её сумочки.

«А не испортилась ли она окончательно?» — спросил себя Кольт, глядя, как она брезгливо поправляет край стерильной простыни. «Осталось ли в ней хоть что-то, кроме золотой пыли и гордости за фамилию, которую она не заслужила?»

В груди Кольта что-то кольнуло. Новое сердце, еще не привыкшее к его телу, пропустило удар. На мгновение ему показалось, что за спиной Сары, в отражении панорамного окна, мелькнула высокая тень с неестественно длинными руками, но он тут же моргнул, списывая это на действие обезболивающих.

Нью-Йорк за окном просыпался, и миллионы людей начинали свою ежедневную гонку за выживание. Кольт еще не знал, что его личная гонка уже началась, и цена в ней будет гораздо выше, чем все золото его деда.

Сара продолжала быстро печатать, её длинные ухоженные пальцы порхали по стеклу новенького айфона. Тяжелые серьги с бриллиантами, стоимостью в четверть миллиона долларов, ритмично покачивались и вспыхивали холодным огнем каждый раз, когда она небрежным жестом поправляла золотистые пряди. Эти волосы, выгоревшие до белизны под слепящим солнцем итальянских пляжей, были предметом её особой гордости.

Кольт наблюдал за ней сквозь полузабытье боли. Его раздражала эта отстраненность.

— И через сколько я должен пойти на поправку? — спросил он, просто чтобы нарушить тишину. Голос прозвучал слабее, чем ему хотелось бы. Он знал, что Сара не врач, но ему нужно было вытянуть её из цифрового мира обратно в эту палату, к нему.

Сара оторвалась от экрана, и её ярко-синие глаза встретились с его взглядом. В этом свете они словно сияли — тем самым родным, семейным теплом, которое Кольт всё еще ценил в ней, несмотря на её напускную холодность и одержимость статусом. В этом взгляде он видел сестру, которая когда-то защищала его в детстве, а не светскую львицу из Женевы.

В этот момент дверь тихо отворилась, и в палату вошла медсестра. Она двигалась бесшумно, неся штатив для забора крови.

— Время анализов, мистер Уинтроп, — механически произнесла она.

Внезапно одна из ламп над кроватью мигнула и погасла, погружая комнату в зыбкую полутьму. Медсестра наклонилась над рукой Кольта, готовя иглу. В этот короткий миг, пока свет не восстановился, Кольт вздрогнул. Ему показалось, что в глубине зрачков женщины что-то неестественно полыхнуло — густым, зловещим алым цветом, словно за её лицом скрывался раскаленный уголь.

Этот блеск был коротким, как электрический разряд, и совершенно нечеловеческим. Кольт зажмурился, чувствуя, как холодная игла входит в вену. «Глюки», — подумал он, списывая всё на коктейль из лекарств. Он не заметил, как рука медсестры на мгновение напряглась, а её движения стали слишком точными и жесткими для обычного человека.

— Всё хорошо, — мягко сказала Сара, снова улыбаясь ему своей «сияющей» улыбкой. — Ты под присмотром лучших специалистов.

Кольт кивнул, но странное чувство тревоги, поселившееся где-то в районе нового сердца, никуда не исчезло. Он смотрел на синие глаза сестры, пытаясь зацепиться за их свет, чтобы не думать о том красном огне, который только что видел в полумраке.

/////

Куинс. Квартира 4-Б.
Джон разлепил веки, когда солнце уже вовсю заливало его тесную конуру. Голова гудела — то ли от вчерашнего переизбытка адреналина, то ли от «памяти металла», которая всё еще эхом отдавалась в висках. Он первым делом сунул руку под матрас. Кинжал был там: холодный, тяжелый, реальный.
Он побрел в ванную. В квартире не было даже банки растворимого кофе, а желудок снова начинал требовать своего. Чистя зубы перед мутным зеркалом, Джон по привычке начал кривляться, корча рожи самому себе. Это была старая детская привычка — проверять, всё ли еще он управляет своим лицом.

Он внимательно вгляделся в зрачки. Его глаза больше не были карими. Радужка приобрела бледно-желтый оттенок, мягкий и дымчатый, словно солнце, пытающееся пробиться сквозь плотный утренний туман в горах. Свечение пропало, хотя бы за это не нужно больше волноваться.

— Черт... — прошептал он, вглядываясь в свое отражение. — Теперь точно Зои скажет, что линзы.

Холодильник встретил его тихим гудением и девственной пустотой. Завтракать придется на улице.
Джон достал из рюкзака свою главную ценность — тяжелые, бледно-зеленые военные ботинки с высокой шнуровкой. Обувь была обязательной частью дресс-кода колледжа, в который он поступил. Специальность звучала солидно: «Уголовное правосудие: институциональная теория и практика».
Затягивая шнурки, он снова почувствовал этот укол сомнения. Справится ли он? Парень из Монтаны, привыкший к простоте ранчо, среди будущих акул закона и правоохранительных органов Нью-Йорка? Колледж был строгим, элитным по-своему, и Джон до сих пор не понимал, как его отец-одиночка, вечно перебивавшийся случайными заработками, смог накопить на такую учебу. «В городе мечты всё возможно», — говорил отец, отправляя его на самолет.
Для Джона Нью-Йорк всегда был декорацией из «Славных парней» или «Бронкской истории». Он ожидал увидеть мафиози в дорогих костюмах и парней с опасными бритвами, но пока видел только разбитые тротуары и бродяг. Но эти военные ботинки на его ногах словно давали ему право быть здесь. Они делали его шаг тверже.
Он накинул свою поношенную зеленую куртку, которая отлично сочеталась с обувью, и еще раз проверил телефон. Зарядка была полной, но новостей от отца всё еще не было. Лишь те же заголовки о торнадо в Монтане, которое теперь официально признали «природной аномалией века».
Джон вышел в коридор, тщательно закрыв дверь на все замки. Металл ключа холодил пальцы, а впереди ждал первый настоящий день в городе, который никогда не прощает ошибок, но обожает тех, кто умеет наносить удары.

На лестничной площадке четвертого этажа Джон едва не врезался в Зои. Она как раз захлопнула дверь, победно звеня найденными ключами. Сегодня на ней была безразмерная, изрядно поношенная толстовка с выцветшим логотипом «Nirvana», а неизменные очки в тонкой оправе чуть сползли на кончик носа.

Услышав тяжелый, почти армейский шаг, она подняла голову. Как только Джон подошел ближе, Зои внезапно и очень резко присела на корточки, а затем так же стремительно выпрямилась. Она сделала это так быстро, чтобы рассмотреть его обновку, что Джон невольно отшатнулся, застигнутый врасплох.

— В Монтане их выдают вместе со свидетельством о рождении? — она выразительно указала пальцем вниз. — Настоящие охотничьи ботинки цвета хаки. Выглядят так, будто ими можно пробить стену.

— Нет, это для колледжа, — Джон неловко переступил с ноги на ногу, и подошва глухо отозвалась о бетон. — Там строгий дресс-код на факультете правосудия. Сказали, обувь должна быть функциональной и соответствовать уставу. В общем, в кедах на лекции по теории институтов не пускают.

Зои по-доброму рассмеялась, и этот звук на мгновение разбавил гнетущую атмосферу подъезда.

— Странный вы, республиканцы, народ. Ты выглядишь так, будто снова готов штурмовать Капитолий.

Солнце, пробиваясь сквозь мозаичное стекло старого окна, яркими лучами ложилось на ее лицо, подсвечивая искреннюю улыбку. В этом свете даже куски гниющих обоев на стенах и облупившаяся краска подъезда казались чем-то художественным, декорацией к фильму.

— Да брось тебе, это мой первый день будет, — Джон оценил шутку и тоже легко улыбнулся.

Отсмеявшись, Зои замолчала и посмотрела на него снизу вверх — она была заметно ниже Джона, и ей приходилось немного задирать голову. Она замерла, внимательно вглядываясь в его лицо.

— Подожди... — она чуть сдвинула очки на переносице, всматриваясь в его радужки. — Вчера в темноте они казались какими-то огненными, но сейчас... Слушай, Джон, это реально очень крутые линзы. Выглядят как утренний туман, серьезно. Не знала, что будущие копы увлекаются таким стилем. Тебя за это в колледже не попрут?

Джон замялся, чувствуя, как уверенность снова начинает утекать сквозь пальцы под её пристальным взглядом.

— Это... — он кашлянул, стараясь придать голосу максимально будничный тон. — Это не линзы. Ну, то есть... это такая семейная черта. Проявляется на ярком свету.

В этот момент Джона словно ударило током. Его осенило: у отца ведь были точно такие же «золотые глаза». Он вспомнил их редкие вспышки в тени ранчо, которые раньше списывал на игру света. Кинжал, глаза, отец — всё это было связано одной невидимой нитью.

— А ботинки — это просто стандарт для курса, — быстро добавил он, пытаясь скрыть волнение. — У нас там строго, «институциональная теория» не терпит кед и расхлябанности.

Зои забавно приподняла бровь, явно заинтригованная его объяснением.

— Вау, «семейная черта». Это звучит куда интереснее, чем закупка в магазине оптики. Ладно, «солнце в тумане», пошли попьем кофе и покурим? А то мне тоже скоро в колледж, нужно хоть немного привести мозги в порядок.

/////

Сара оторвалась от своего телефона, и россыпь золотых колец на её пальцах на мгновение ослепила Кольта, поймав дерзкий луч утреннего солнца. Она с победным видом повернула экран к брату.

— Смотри, о тебе уже написали, а ведь даже журналистов в холле не было. По крайней мере, я их не видела.

Кольт сфокусировал взгляд на заголовке крупного таблоида: «Принц Нью-Йорка загремел в больницу: на чем сидит наследник? Алкогольный психоз или он балуется чем-то покрепче?»

— Черт... — Кольт со стоном закрыл лицо ладонью.

Он попытался сесть. Грудная клетка тут же отозвалась резкой, пульсирующей болью, словно пластины, стягивающие его ребра, решили зажить своей жизнью. Но он пересилил себя, чувствуя, как под бинтами неприятно натягивается кожа.

— Эти тупицы даже не знают, что ты за всю жизнь только пиво-то пил пару раз, — добавила Сара, убирая телефон. — Но, должна признать, прозвище «Принц Нью-Йорка» закрепилось за тобой намертво.

Она по-дружески рассмеялась, и в этом смехе не было злобы, скорее легкое превосходство человека, который привык к вниманию прессы. Кольт наконец принял сидячее положение, тяжело дыша.

— Вот же мудаки... — выдохнул он. — Ладно, пусть пишут что хотят. Просто наживаются на нашем имени. Гадко всё это.

— На фамилии «Золотого короля Коннектикута», — поправила его Сара с абсолютным спокойствием.

Для неё дедушка был героем, создавшим их мир из ничего. Её ни капли не заботило, скольких людей он обманул, скупая золото у беженцев во время войны. Для Сары деньги были высшим оправданием любых поступков.

Кольта это расстроило. Он промолчал, понимая, что этот спор длится в их семье десятилетиями. Он отвернулся к огромному панорамному окну. С высоты частного крыла госпиталя Нью-Йорк казался живым механизмом. Улицы уже заполнялись бесконечными потоками машин, тысячи людей, похожих сверху на крошечных муравьев, спешили на работу, сражаясь за свой кусок хлеба.

Он смотрел на этот муравейник и вдруг почувствовал странный холод, несмотря на палящее через стекло солнце. В его новом сердце что-то дрогнуло. Кольт вспомнил красные глаза медсестры и ту пугающую легкость, с которой она ввела иглу.

«Принц Нью-Йорка», — повторил он про себя. В этом городе принцы часто заканчивали плохо, особенно если в их шкафах прятались скелеты, купленные на дедушкино золото.

/////

Бронкс. «Узел». 08:15.

Маркус открыл глаза, и реальность ударила его в лицо запахом пережаренного фритюра, дешевого хлора и застарелой мочи. Этот бар, который местные называли просто «Узел», вряд ли имел лицензию или хотя бы название на вывеске. Это была бетонная коробка, где ночью глушили литры текилы и паленого абсента, а воздух был настолько плотным от тяжелого дыма, что его можно было резать ножом.

Маркус сидел за липким столом среди груды пустых бутылок. Черная щетина на его лице чесалась, а огромные темные круги под глазами делали его похожим на живого мертвеца.

Ему снова снился тот самый кошмар. Половину жизни он пытался залить его алкоголем, но кровь Ирака и безумие бунтов в Лос-Анджелесе 92-го года не смывались даже самой крепкой сивухой. Перед глазами всё еще стояло марево: раскаленный асфальт, крики и корейские лавочники на крышах, которые отстреливались от толпы, как на настоящей войне. Человек не должен видеть столько смерти, но Маркус видел её дважды.

— Эй ты, ветеран хренов, вставай давай! — тяжелый ботинок врезался ему в ребро. — Утро уже, «кафе» открывается.

Над ним стояла «владелица» — женщина с лицом, похожим на сушеный чернослив, и взглядом профессионального убийцы. Все знали, что она лишь ширма, а настоящие хозяева сидят в дорогих кабинетах и носят другие фамилии.

Маркус вскрикнул, окончательно вырываясь из липких объятий сна. Его черная кожа покрылась холодным потом, который тут же начал испаряться в душном помещении. Он попытался встать, но мир качнулся.

Качаясь словно маятник и едва держась на ногах, он побрел к выходу. Желудок, не выдержав ночного коктейля из дешевой водки и страха, взбунтовался. Маркуса вырвало прямо на старый, когда-то бархатный, а теперь превратившийся в половую тряпку ковер у двери.

Он вывалился на улицу, в серый свет Бронкса. В ушах всё еще стоял гул вертолетов над Лос-Анджелесом, но теперь к нему добавилось что-то новое. Тонкий, едва слышный звон, который шел откуда-то со стороны Манхэттена.

Маркус сплюнул горькую желчь и посмотрел в сторону высоких шпилей небоскребов. Он был сломлен, он был пьян.

Маркус шел, качаясь, к своему старому Ford Crown Victoria 2003 года. Машина когда-то была серой, но теперь её цвет напоминал грязный асфальт под дождем. Один колпак на колесе отсутствовал, а на лобовом стекле тянулась длинная трещина, похожая на карту забытых дорог. В этом городе такие машины не замечают — их принимают за часть городского ландшафта, за мусор, который еще способен двигаться.

Маркус панически боялся носить оружие в кобуре под мышкой. Он знал себя. Знал, что во время очередного приступа ПТСР, когда реальность Бронкса смешивается с пылью Эль-Фаллуджи, он может нажать на курок, даже не моргнув глазом. Убить человека для него было так же просто и страшно, как сделать вдох. Ему не хотелось больше никого убивать.

Но в ржавом багажнике, под кучей старого тряпья и пустых канистр из-под масла, лежал его страховой полис. Там валялся армейский M4A1, завернутый в промасленную мешковину — не совсем легальный, со сбитыми номерами, но надежный. Рядом, в скрытой нише, покоились пара пистолетов Beretta 92FS — классика, к которой его рука привыкла еще в девяностых. Патронов в багажнике хватило бы на небольшую локальную войну. Глядя на эту развалюху снаружи, никто бы не подумал, что это, по сути, замаскированный до зубов «Хаммер», готовый к новому бунту.

После Лос-Анджелеса 92-го года Маркус жил с одной навязчивой идеей: толпа — это зверь. И если этот зверь проснется в Нью-Йорке, он не даст себя разорвать.

Он тяжело опустился на продавленное водительское сиденье. Пружина больно ткнула в бедро. Маркус тяжело вздохнул и поднял взгляд на зеркало заднего вида, которое держалось на честном слове и куске синей изоленты. На него смотрело лицо человека, который устал жить, но забыл, как умирать.

— Эх, Маркус, до чего ты себя довел... — прохрипел он.

Он поймал свое отражение. Он не улыбался уже пару месяцев. Даже когда алкоголь заливал мозг до краев, его лицо оставалось неподвижной маской из черного камня.

Маркус протянул руку к магнитоле и выкрутил ручку громкости на максимум. Из хрипящих динамиков вырвался голос Фрэнка Синатры с его бессмертной «New York, New York».

«Start spreadin' the news, I'm leavin' today...»

Песня звучала издевательски на фоне грязного Бронкса и его похмельной дрожи. Маркус откинул голову на подголовник, закрыл глаза и позволил музыке на мгновение заглушить звон в ушах. Ему нужно было ехать в свою квартиру — такую же пустую и разбитую, как он сам.

Маркус заводит двигатель. Машина чихает, выбрасывает облако сизого дыма и трогается с места.

/////

Джон и Зои стояли у входа в небольшую кофейню, утопая в шуме просыпающегося Куинса. Над головой с грохотом проносился состав надземного метро, а воздух был пропитан запахом дешевых зерен и выхлопных газов.

— Я учусь в «Новой школе» на направлении социальных наук, — сказала Зои, затягиваясь сигаретой.

В мире, где большинство современных и свободолюбивых людей давно сменили «вредный» табак на «полезные» вейпы, Зои оставалась человеком крайне консервативных взглядов. Она не собиралась менять свою любимую пачку, которая грела ей тело и душу, и верную зажигалку на что-то бездушное и электронное. В этом была её тихая форма протеста.

— Это отлично. Хочешь стать кем-то вроде политика? — спросил Джон. Он отхлебнул обжигающий кофе и откусил кусок шаурмы, купленной в ближайшем фудтраке, попутно поджигая свою сигарету.

— Нет, хотя я могла бы, — Зои прищурилась, глядя на ослепительное отражение солнца в окнах многоэтажек. — Я хотела бы быть независимой журналисткой. Всю свою жизнь. А ты? Реально хочешь стать копом?

— Не знаю, — ответил Джон. Его светло-каштановые волосы, отливающие матовой бронзой, растрепались от ветра, смешанного с утренней пылью Нью-Йорка. — Хотелось бы стать тем, кто помогает людям, а не делает им только хуже.

Зои криво усмехнулась, выпуская струйку дыма.

— Обычно те, кто делает хуже другим, имеют очень много всего. Чем больше у человека денег, тем больше он дерьмовый человек. Это аксиома этого города.

— Возможно, — Джон улыбнулся, но тут его взгляд упал на свои старые, потрёпанные металлические часы. Он широко открыл глаза, осознав, сколько времени. — Прости, мне нужно бежать! Первый день, не хочу опоздать.

— И мне тоже, — Зои шагнула вперед и быстро, по-дружески обняла Джона, обдав его запахом табака и дешевого парфюма. — Удачи, шериф.

Они разбежались в разные стороны, растворяясь в толпе, которая несла их по своим делам. Джон на бегу взглянул на солнце. Сегодня оно казалось слишком высоко и слишком далеко, словно холодный наблюдатель, которому нет дела до судеб людей внизу. Но его собственные глаза, цвета «солнца в тумане», отражали этот свет так, будто внутри него самого рождался новый, неведомый доселе день.

/////

Маркус достал измятую пачку самых дешевых и крепких сигарет. Чиркнула спичка, и он привычно пристроил сигарету в углу рта, не выпуская её, даже когда обе руки легли на руль. Он любил курить именно так — как старые строители нью-йоркских небоскребов, те суровые парни, что карабкались по стальным балкам на высоте птичьего полета.

Выезжая из промзоны Бронкса, где затерялся «Узел», он наконец выбрался на нормальную дорогу. Вдали, сквозь утреннюю дымку, снова показались манящие и ставшие уже родными небоскребы Манхэттена. Единственное, чему Маркус был искренне рад — это тому, что он нашел свой дом в этом безумном городе. Он не хотел уезжать отсюда. Здесь он хотел и умереть, но в глубине души надеялся протянуть еще хотя бы лет пять. Лишь бы еще пожить.

Проезжая дальше и закуривая вторую сигарету, чтобы окончательно вытряхнуть из головы остатки хмеля, Маркус внезапно ударил по тормозам.

В узком прогале между зданиями, куда не проникал солнечный свет, он увидел толпу. Это были неестественно высокие, тощие фигуры. Разобрать лица было невозможно — между кирпичными стенами стоял густой, почти осязаемый мрак, несмотря на наступившее утро. Трехметровые тени стояли плотной массой, неподвижные и жуткие.

Сигарета выпала из открытого рта Маркуса, упав прямо на тыльную сторону ладони.

— Мать твою! — взревел он от внезапной боли, стряхивая пепел и ругаясь на чем свет стоит.

Когда он снова поднял голову, переулок был пуст. Толпа исчезла так же внезапно, как и появилась.

Инстинкты старого солдата сработали быстрее, чем здравый смысл. Маркус рванул бардачок, выхватил тяжелую «Беретту» и, на ходу снимая её с предохранителя, направился к переулку. Он должен был разобраться. Галлюцинации? Возможно. Но он не привык игнорировать угрозу, даже если она кажется бредом.

Он осторожно вошел в тень между зданиями, водя стволом из стороны в сторону. Никого. Ни «баскетболистов», ни бомжей, ни кошек. Пустота. Но воздух... воздух изменился. В нем отчетливо висел тяжелый, тошнотворный запах гнили, смешанный с едким привкусом ржавого железа. Такой запах Маркус чувствовал только на полях сражений, когда кровь смешивалась с горячим металлом гильз.

Маркус с силой потер глаза, чувствуя, как по спине пробежал холодок, какого он не ощущал даже под обстрелом. Он быстро засунул пистолет за пояс и, не оборачиваясь, пошел обратно к своей «Виктории».

— К черту это всё... просто к черту, — пробормотал он, запрыгивая в салон.

Он вжал педаль газа в пол. Машина взревела, выбрасывая облако дыма, и рванула прочь. Маркусу больше всего на свете хотелось оказаться в своей квартире и запереть дверь на все засовы.

/////

Джон бежал так, что легкие горели, но проклятая логика нью-йоркской подземки его подвела. В этом лабиринте линий и экспресс-поездов ошибиться было легче легкого, особенно парню из Монтаны.

Запыхавшийся, со сбитым дыханием, он толкнул тяжелые дубовые двери аудитории и замер. Перед ним раскинулся настоящий амфитеатр. Огромный зал, залитый мягким светом, вмещал не меньше ста пятидесяти человек. Сотни глаз уставились на него, но Джон старался смотреть только под ноги. Угрюмый, седовласый мужчина за кафедрой прервал свою речь и смерил его суровым взглядом поверх очков. Он ничего не сказал, лишь дождался, пока Джон торопливо проберется к свободному месту в самой середине этого человеческого улья.

Профессор, несмотря на свои шестьдесят, не выглядел стариком. В его движениях сквозила бодрость. Казалось, он не доживает свой век, а переживает вторую молодость, жадно стремясь вбить свои знания в головы тех, кто будет «рулить» этим миром, когда он окончательно отойдет от дел. Он легко маневрировал между столами, его шаг был твердым, как у солдата на марше, — удивительно для человека, который десятилетиями копался в грязи криминалистики и повидал сотни трупов.

— Ну что же, продолжим, — он выждал длинную паузу и снова посмотрел прямо на Джона. — Специально для нашего «запоздалого морпеха» — хотя, судя по ботинкам, вы скорее из десанта. Меня зовут Артур Стерлинг. Я отдал полиции Нью-Йорка тридцать лет жизни и, поверьте, видел изнанку этого города еще до того, как ваши родители пошли в школу.

Профессор Стерлинг оперся руками о трибуну и его голос стал глубже, заполняя всё пространство амфитеатра.

— Тема нашей первой лекции: «Природа немотивированной агрессии и теория Хаоса». Для начала усвойте одну вещь. Мы здесь учим вас системе. Кодексам, протоколам, сбору улик. Но система — это лишь хрупкая дамба, и она бессильна перед тем, что я называю «первородной тьмой».

Он прошелся вдоль первого ряда, вглядываясь в лица студентов.

— Есть преступления, в которых вы не найдете логики. Нет мотива в виде денег, нет мести, нет ревности. Есть только чистое, дистиллированное безумие. Вы можете искать причины в тяжелом детстве или биохимии мозга, но криминалистика иногда заходит в тупик. Карл Юнг писал о «коллективном бессознательном», о тенях, которые спят внутри каждого. В тридцатые годы целая нация, одна из самых образованных в мире, вдруг превратилась в машину для убийства. Коллективный психоз? Безусловно. Но теория Хаоса говорит нам, что даже крошечное изменение в системе — одна случайная встреча, одна потерянная вещь или один «неправильный» человек — может вызвать лавину жестокости, которая поглотит целый город, страну и заставит мир искупаться в крови.

Стерлинг внезапно остановился прямо перед рядом, где сидел Джон. Его глаза, проницательные и острые, смотрели практически на всех студентов, кроме Джона.

— Вы столкнетесь с тем, что люди начнут творить зло без причины. Просто потому, что в температура воздуха повысилась или понизилась на градус. И когда это произойдет, ваша «система» рассыплется как карточный домик. Моя задача — научить вас смотреть в бездну и не моргать. Потому что бездна, господа, уже начала на нас смотреть.

Джон почувствовал, как кинжал, оставленный дома под матрасом, словно отозвался фантомным зудом в его ладони.

/////

От Джона все еще пахло недавно выкуренной крепкой сигаретой и терпким потом после бешеного спринта по лестницам метро. Он сидел неподвижно, буквально впитывая каждое слово профессора Стерлинга. Мысль о том, что толпа может в одночасье обезуметь без видимых причин, казалась ему дикой. В его вчерашних видениях, которые он всё еще пытался списать на галлюцинации, люди умирали не в бессмысленной резне друг с другом, а в яростном сражении против чего-то общего, против монстров. В общей ярости, они танцевали в облаках крови против демонов.

— Эй, ты что, до сих пор сигареты куришь? — раздался за спиной вкрадчивый шепот.

Джон слегка вздрогнул. Темнокожая девушка с заднего ряда наклонилась так близко, что он почувствовал легкий аромат ягод.

— Да, — шепотом ответил он, не оборачиваясь полностью. — Что, так сильно несет?

— Очень, — она коротко усмехнулась и протянула ему подушечку жвачки в яркой обертке. — На, зажуй, а то Стерлинг учует и решит, что ты — живой пример «немотивированной агрессии» против его легких.

— Спасибо, — Джон принял жвачку. — Ты тоже, что ли, из «старой школы»? — он заметил, что она и сама ритмично работает челюстью.

— Бывает, когда нервы сдают. Меня, кстати, Кэт зовут.

— Я Джон, — они обменялись коротким, почти незаметным рукопожатием над спинкой кресла.

Кэт выглядела уверенной и спокойной, в отличие от большинства студентов, которые судорожно записывали каждое слово профессора. Джон почувствовал странное облегчение: в этом элитном зале, полном будущих законников, он нашел кого-то, кто понимал вкус табака и не смотрел на него как на пришельца.

Тем временем Стерлинг подошел к доске и размашисто начертил на ней неровный круг.

— А теперь, — голос профессора зазвучал тише, — давайте поговорим о том, что происходит, когда «коллективный психоз» находит своего лидера. Или свою искру.

/////

Джон чувствовал, что день начинает обретать ритм. После лекции Стерлинга они с Кэт успели перекинуться парой фраз и обменяться номерами — в таком огромном городе жизненно важно иметь «своего» человека, чтобы не захлебнуться в одиночестве.

На физподготовке Джон окончательно понял, что его группа, помимо него — это гремучая смесь из амбициозных «золотых деток» и тех, кто пришел сюда из армии. Помимо Кэт, он успел перезнакомиться еще с несколькими ребятами: Лиам О’Коннор — высокий, рыжеволосый парень с лицом, усыпанным веснушками. Бывший пловец, постоянно поправляющий челку. Марк Диас — коренастый латиноамериканец с татуировкой в виде щита на предплечье. Выглядел так, будто штанга — его лучший друг. Сара Чанг — миниатюрная девушка с холодным взглядом и идеально завязанным хвостом черных волос. Двигалась с грацией профессиональной гимнастки. Бенджамин «Бэнни» Миллер — пухловатый, но очень подвижный парень в очках, который постоянно шутил, чтобы скрыть одышку. Хлоя Вайс — блондинка с атлетичным телосложением, которая пришла в колледж после двух лет службы в нацгвардии. Виктор Волков — молчаливый парень из восточной Европы со стальным взглядом и короткой стрижкой, который выполнял все упражнения с пугающей методичностью.

Джон справлялся хорошо. После того случая с кинжалом его тело стало послушнее — не то чтобы он превратился в супермена, но в мышцах появилась странная «память». Он двигался чуть точнее, чем раньше, словно глубоко внутри него спал опытный боец, который теперь понемногу просыпался. Кэт же было тяжелее: она явно не привыкла к таким нагрузкам, но стискивала зубы и продолжала бег.

В свободное время Джон подошел к тяжелой груше в углу зала. Пока остальные отдыхали, он начал методично отрабатывать удары. С каждым ударом перед глазами всплывали те твари из разлома. Он понимал: голых кулаков против такой чешуи и когтей не хватит. Там нужны были латы и тяжелые мечи рыцарей эпохи римских легионеров из его видений.

Его удары были быстрыми и ловкими. Он не валил грушу с одного замаха, но его связки «рука-нога» ложились четко в цель.

К нему подошел инструктор — сержант Ковальски, бывший спецназовец с перебитым носом и голосом, похожим на скрежет гравия.

— Если ты так будешь бить преступников при задержании, парень, — Ковальски одобрительно кивнул на вмятину в мешке, — то они навряд ли доедут до суда, не то что до тюрьмы!

Сержант залился громким, хриплым смехом, от которого заложило уши, и похлопал Джона по плечу рукой, твердой как кирпич.

Закончив тренировку и приняв душ, Джон попрощался с Кэт.

— До завтра, морпех, — кивнула она ему на прощание.

Он собрал вещи, чувствуя приятную усталость в мышцах. На этот раз в метро он был предельно внимателен: изучил карту, сверился с указателями и благополучно сел на нужную линию. Поезд мерно покачивался, унося его обратно в Куинс. Джон прислонился головой к пыльному стеклу, глядя на пролетающие мимо огни тоннеля, и думал о том, что его первый день в качестве «законника» прошел подозрительно спокойно.

Но рука в кармане куртки непроизвольно сжалась в кулак — он знал, что кинжал под матрасом ждет его возвращения.

/////

Поезд метро с грохотом влетел в туннель, и мигающие лампы в вагоне на мгновение погасли, погружая пассажиров в душную, пахнущую озоном и старой пылью темноту. Нью-йоркская подземка всегда была местом, где реальность истончалась: здесь, среди исписанных граффити стен и грохота железа, люди превращались в безликие тени.

— Наступило время для нашего хода, малыш, — голос Бастиана Грея прозвучал не в ушах, а прямо в центре черепа Джона. Он был кристально чистым, глубоким и пугающе нежным, перекрывая яростный рев состава, который, словно бешеный стальной бык, несся по рельсам.

Джон вздрогнул, едва не выронив рюкзак. Холодный пот мгновенно прошиб спину.

— Что?.. — прошептал он, но тут же осекся, поняв, что говорит в пустоту. — Что ты делаешь в моей голове? Что тебе нужно?! — закричал он уже мысленно, сжимая виски ладонями, глаза загорелись светом.

Его лицо исказилось от ужаса и недоумения. В вагоне воцарилась липкая тишина, нарушаемая только лязгом колес. Пассажиры — усталая медсестра, парень в наушниках, двое бездомных в углу — синхронно повернули головы в его сторону. В их глазах читалось привычное для Нью-Йорка опасение: очередной псих в метро, разговаривающий с призраками. Джон выглядел именно так — потерянный, напуганный, с безумным блеском, но свет его глаз испугал их, они словно видели чудо.

— Нет времени объяснять, — голос Грея стал жестче, в нем зазвучал металл. — Возьми кинжал и отправляйся в Пресвитерианский госпиталь. Сейчас же. Иначе ты потеряешь сильного союзника и верного. Мы проиграем эту войну еще до того, как прозвучит первый рог.

Поезд резко затормозил, высекая снопы искр. Джон едва удержался на ногах, схватившись за поручень. Сердце колотилось о ребра, как пойманная птица. Он чувствовал, что за ним наблюдают — не только люди в вагоне, но и те самые высокие тени, о которых он старался не думать. Воздух в метро стал тяжелым, как в склепе.

— Госпиталь... — повторил он про себя. — Но кинжал... он же дома!

— Торопись, оруженосец, — отозвался Грей, и его голос начал медленно растворяться, оставляя после себя лишь звон в ушах. — Нить жизни твоего будущего брата по оружию истончается. И ее перерезает не смерть, а нечто гораздо худшее.

Двери вагона с шипением распахнулись. Джон, не помня себя от страха, выскочил на платформу. Ему нужно было вернуться в Куинс, забрать сталь и мчаться в Манхэттен. Он еще не знал, кто такой Кольт, но голос в голове не оставлял выбора.

Нью-Йорк вокруг него перестал быть просто городом — он начинал походить на средневековое поле битвы, где за каждым углом ждала первородная жестокость, о которой предупреждал профессор Стерлинг.