26. Волнозаводск
Не желая снова разреветься на улице, я ускорила шаг в сторону дома, почти переходя на бег, чтобы поскорее выбраться из тесного лабиринта чужих тёмных дворов. Оказавшись в своей квартире, я закрыла за собой дверь и сползла по ней на пол. Квартира была пуста, лишь два маминых чемодана сиротливо стояли в углу в коридоре. Я ревела навзрыд, выла, кусая кулаки, давая выход всей боли, ведь перед глазами всё ещё стояли глубокие карие глаза, улыбка и растрёпанная светлая чёлка. А ещё наше граффити, чай из термоса, бутерброд из восьмёрки и шоколадного батончика, сидение на краю четвёртого этажа и совместная игра в приставку. Но всё это было ненастоящим.
Я просидела на полу в пустой квартире долго, почти до сумерек, задыхаясь от жгучей боли в груди.
Когда в замке повернулся ключ и вошла мама, я всё ещё была там в коридоре, но вскочила и бросилась к ней, вцепившись в её пальто.
— Мам... Мамочка, пожалуйста! — рыдала я. — Не могу... не могу больше! Давай уедем на твою квартиру прямо сейчас! Умоляю тебя! Я хочу сменить школу! Я не вернусь туда...
Мама обняла меня без слов и вопросов, её глаза тоже наполнились слезами. Она долго гладила меня по волосам, прежде чем вымолвить дрожащим голосом.
— Хорошо, моя девочка, хорошо, заюшка, сейчас уже поздно, но уедем прямо завтра утром, только успокойся. Тебе по-любому придется сменить школу, ведь мамина квартира не в Донецке. Мои чемоданы уже собраны. Утром заберу твои документы из школы и сразу на вокзал. Ты пока можешь собрать нужные вещи.
Пока мама обзванивала знакомых с машиной с просьбой отвезти нас завтра до вокзала, я бросилась в комнату, вытащила большую сумку и свой рюкзак с баллончиками, стала лихорадочно кидать туда одежду, книги, кассеты, тетрадки. Затем вырвала лист из тетради и начала писать длинное, сбивчивое письмо для Сашки и записку для папы, где просила передать письмо ей. Я писала, что уезжаю с мамой, что не смогу больше видеть эту школу и весь этот район, но буду скучать по ней и позвоню, как только смогу. В конце попросила её вернуть Кириллу книжки и приставку и быть осторожной с Костей, ведь это мог быть двойной спор.
С одиннадцати мы сидели с сумками и чемоданами на вокзале, а с двух часов дня в старой, пропахшей мазутом электричке рядом с массой побитого жизнью народа. Здесь не было ни одного радостного или просто умиротворённого лица. Красные влажные глаза Ирины, теперь уже снова Морквы, вторили таким же заплаканным глазам её дочери, и сердце болело за нас обоих.