Глава 1

Холод просачивался в квартиру сквозь стеклопакеты, будто бы ноябрьский Сеул решил забраться внутрь и остаться. За окном, на двадцатом этаже, город тонул в утренней мути — серое небо, серые здания, лишь огни рекламных неоновых вывескок ядовитыми пятнами проступали сквозь пелену. Воздух в просторной гостиной пахло кофе и тишиной.  тишиной, а густой, тягучей, как патока.

Хёнджин сидел за столом, уткнувшись в телефон. Одной рукой он листал ленту, другой — подносил к губам чашку с почти остывшим американо. Он пил его без сахара, горьким, как и подобает тому, кто давно забыл вкус чего-то сладкого. На нем были черные спортивные штаны и просторная серая худи, капюшон натянут на голову, скрывая уши, в которых прятались белые беспроводные наушники. Музыки не играло, но они были его щитом, неприступной крепостью, чьи стены он возводил каждое утро.

Феликс вошел в комнату на цыпочках, будто боясь разбудить кого-то, хотя кроме них двоих дома никого не было. Их родители уехали еще на рассвете — срочные дела, командировка, что-то такое. Он нес тарелку с тостом и свой собственный стакан с апельсиновым соком. Его рыжие волосы, еще влажные после душа, беззаботно торчали в разные стороны.

«Доброе утро», — тихо сказал он, садясь напротив.

Хёнджин не поднял глаз. Он сделал еще один глоток кофе, поставил чашку со стуком, который прозвучал невыносимо громко в этой тишине. Его пальцы, длинные и тонкие, с легкими чернильными пятнами на костяшках, нервно постучали по столу. Он знал, что Феликс ждет ответа, ждет хотя бы кивка, какого-нибудь знака, что он не призрак, не мебель, а живой человек. Но Хёнджин не собирался ему ничего дарить.

«Кофе есть», — буркнул он наконец, кивнув в сторону кухни. Голос был низким, без интонаций, как будто он читал инструкцию к бытовой технике.

«Спасибо, я уже… сок», — Феликс показал на свой стакан, натянув на лицо ту самую солнечную улыбку, которая так бесила Хёнджина. Она была ненастоящей. Сквозная. Как бумажный фонарик, внутри которого никого нет.

Феликс откусил тост, крошки упали на тарелку. Он чувствовал, как холод от окна и холод от сводного брата сливаются в один сплошной ледник у него в груди. Прошел год. Целый год под одной крышей, и они все еще были чужими. Хуже, чем чужими — заключенными в одной клетке, вынужденными делить пространство, воздух, молчание.

Он попытался снова. «Мама писала? Говорили, когда вернутся?»

«Нет».

Одно слово. Острое, как лезвие. Феликс почувствовал, как его улыбка треснула по краям. Он опустил взгляд на свои руки, на коротко обстриженные ногти. Он всегда слишком много извинялся, слишком много улыбался, слишком старался. И всегда натыкался на эту стену. Ледяную, гладкую, без единой зацепки.

Хёнджин наблюдал за ним исподлобья. Он видел, как дрогнули ресницы Феликса, как его пальцы сжали край стола. Слабак, — пронеслось в голове Хёнджина. Всегда так. Сразу видно. Он ненавидел эту его уязвимость, эту готовность подставить горло под удар. Ненавидел, потому что втайне завидовал. Сам он свою боль запирал так глубоко, что иногда она вырывалась наружу только в виде внезапной, едкой колкости.

И он знал. Зна́л о Феликсе. Не фактами, не признаниями, а тем шестым чувством, которым обладают все, кто сам прячется в тени. Он видел, как Феликс смотрит на некоторых парней в школе, как замирает его взгляд, как в его глазах вспыхивает что-то теплое и беззащитное. И эта knowledge, это знание, жгло Хёнджина изнутри. Это было еще одним изменением, еще одним сломом в его и так разваливающемся мире. Его новый «брат» был геем. И Хёнджин, чей собственный отец сбежал к другой женщине, оставив после себя руины, видел в этом еще один признак ненормальности, хаоса, который он так отчаянно пытался контролировать. Его гомофобия не была идеологической, она была инстинктивной — паническим страхом перед всем, что выбивалось из шатких рамок его понятия о порядке.

Тишину разорвала вибрация телефона Феликса. Мелодия была веселой, танцевальной, и она резанула слух, как диссонанс. Феликс вздрогнул и потянулся к аппарату. На экране горело имя «Джисон».

Хёнджин фыркнул. Громко, презрительно. Его взгляд, наконец, поднялся и уперся в Феликса. Холодный, оценивающий. «Твой мальчик-поклонник уже беспокоится?» — произнес он. Слова вышли обледеневшими, отточенными.

Феликс похолодел. Его пальцы сжали телефон так, что кости побелели. «Что?» — выдавил он, чувствуя, как кровь приливает к щекам.

«Джисон. Он же твой… друг?» Хёнджин сделал паузу, вкладывая в это слово целую вселенную похабного подтекста. Его губы искривились в усмешке. Он видел, как бьется жилка на шее Феликса, и это зрелище доставляло ему странное, извращенное удовольствие. Это была боль, которую он мог контролировать. Которую он причинял сам.

Феликс не нашелся что ответить. Стыд, жгучий и стремительный, залил его изнутри. Он ощутил себя грязным, разоблаченным, пойманным с поличным на каком-то ужасном преступлении. Он потянул за рукав своей голубой худи, пряча в нем ладонь, старый нервный жест.

Телефон звонил и звонил.

«Бери. Может, он признается тебе в любви», — Хёнджин откинулся на спинку стула, скрестив руки на груди. Его поза была позой победителя, наблюдающего за поверженным врагом.

Феликс, не в силах выдержать этот взгляд, резко поднес телефон к уху. Его голос дрогнул, когда он выдохнул: «Алло?»

Из трубки послышался оживленный, мелодичный голос Джисона: «Феликс! Ты где? Мы с Сынмином ждем у ворот, тут Чанбин опять кого-то хочет прибить, самое шоу!»

Феликс закрыл глаза на секунду, пытаясь отдышаться. Он чувствовал на себе тяжелый, ядовитый взгляд Хёнджина. «Да… да, я скоро. Выхожу».

«Ты в порядке? Голос какой-то странный», — спросил Джисон, и в его тоне послышалась искренняя забота, которая в данный момент резала Феликса больнее, чем насмешки Хёнджина.

«Всё хорошо. В школе поговорим, ладно?» — Феликс постарался сделать свой голос ровным, но он предательски сорвался на последнем слове.

Он бросил трубку, даже не попрощавшись, и поднял взгляд. Его улыбка исчезла без следа. Лицо было бледным, а в глазах стояла та самая боль, которую он обычно так тщательно прятал.

Хёнджин смотрел на него. Он видел все — и дрожь в руках, и блеск непрошеных слез, и тот самый страх быть отвергнутым, который жил в глубине этих золотистых глаз. И на секунду, на одну ничтожную секунду, что-то дрогнуло в его собственной ледяной груди. Что-то похожее на укол стыда. Но это было мгновенно задавлено волной гнева, раздражения, страха.

«Приятного общения», — бросил Хёнджин, вставая. Он отодвинул стул, и тот противно заскреб по полу.

Он прошел мимо Феликса, не глядя на него, и направился к своей комнате, оставив его одного в холодной, просторной гостиной, с недопитым соком и чувством, будто его только что публично раздели и вытолкали на мороз.

А за окном Сеул продолжал жить своей жизнью, безразличный к боли двух мальчиков, которых судьба с силой столкнула под одной крышей, не спросив, хотят ли они того.