22

Адель
Остаток дня мы проводим за просмотром фильмов и разговорами. Мы делаем вид, что Гриша не рассказывал мне историю неудачного самоубийства своей матери, и я не согласилась написать дерьмовое эссе о том единственном случае, когда меня изнасиловали. Он рассказывает мне больше о своем брате, о том, как в самом начале они с Лешей были помещены в пару домов вместе, но они продолжали разлучаться снова и снова, когда Гриша своими действиями усложнял жизнь их приемным родителям. Он сердится, когда рассказывает мне о женщине, которая сейчас присматривает за Лешей — секретарше по юридическим вопросам в Москве по имени Лиза. Она мешает ему видеться с братом, меняет дни посещений, сует нос в его дела, докладывает о нем в службу защиты детей, когда он делает что-то не так.

— Эта женщина пыталась посадить меня в тюрьму больше раз, чем я могу сосчитать, — говорит он. Мы сидим на диване. Мои ноги лежат поверх его, укрытые одеялом, и он проводит пальцами вверх и вниз по моим босым ступням, ухмыляясь каждый раз, когда попадает в щекотливое место, и я дергаюсь. — Я заслужил это еще в самом начале. Был полным придурком. Я сделал достаточно дерьма, чтобы оправдать десять миллионов телефонных звонков, которые она сделала копам. — Он откидывает голову на диванные подушки. — Однажды я поджег ее мусорные баки. А еще я украл ее кошку.

— Ты украл ее кошку?

— У Леши аллергия. Каждый раз, когда я его видел, у него чесались и краснели глаза. Он был весь в крапивнице, а Лизе, похоже, было на это наплевать. В течение многих лет мы с ней были вовлечены в эту дерьмовую войну, ни один из нас не отступал, никто из нас не давал для этого никаких оснований, и тогда понял... я был проблемой. Мне пришлось кое-что изменить. С тех пор даже Мать Тереза не смогла бы ни в чем меня упрекнуть, но Лиза все еще пытается отгородиться от меня. Прошло уже два года с тех пор, как я начал играть по правилам, а Лиза все равно отправила бы меня на гребаную Аляску, если бы могла.