Глава 10

После той ночи в кладовке мир раскололся на «до» и «после». Но на поверхности ничего не изменилось. Ад продолжался. Голод, раны, смерть. Майор Чонгук, казалось, стал еще более недоступным, еще более ледяным. Он избегал смотреть на Сохи, а когда их взгляды все же пересекались — в спортзале, во дворе, в коридоре — в его глазах вспыхивало что-то быстрое, горячее и тут же гасилось, как искра под сапогом. Он говорил с ней только по делу, коротко, отрывисто, как с любым другим медиком.

Но Сохи чувствовала разницу. Она чувствовала его взгляд на себе, когда он думал, что она не видит. Чувствовала напряжение, которое возникало в воздухе, когда они находились в одном помещении. Она ловила себя на том, что ищет его в толпе, прислушивается к его голосу по рации. Это было безумием. Опасным, отвлекающим безумием. Но она была бессильна перед ним.

Их тайна, маленький, грязный грех в темной кладовке, висела между ними невидимой, но прочной стеной. Стыд и желание сплелись в один тугой узел где-то под сердцем.

Прошло три дня. Сохи пыталась загнать себя работой, чтобы не думать. Но мысли возвращались снова и снова, особенно ночью, когда тишину разрывали далекие взрывы и стоны раненых. Она вспоминала его руки, его губы, его тяжелое дыхание у ее уха. И чувствовала жар, разливающийся по всему телу. Потом накатывал стыд. Она была врачом. Он — командир. Они предали доверие всех, кто от них зависел, ради животной минуты слабости.

На четвертый день ситуация в госпитале накалилась до предела. Умерло сразу трое тяжелораненых — от истощения и инфекции. Среди медиков пополз ропот. Голодные, измученные, они начинали видеть в Чонгуке и его «Волках» не защитников, а тюремщиков, которые прячут еду (слухи о кладовке, видимо, все же просочились, хотя и в искаженном виде) и охраняют какого-то чиновника, пока люди гибнут.

Чонгук чувствовал это брожение. Он ужесточил правила еще больше. Ввел комендантский час для медиков, ограничил их передвижение по зданию. Это только подлило масла в огонь.

Вечером, когда Сохи сидела в своем углу и пыталась съесть скудный ужин, к ней подошла Минджи. Старший хирург выглядела измотанной до предела, но в ее глазах горел непривычный огонь.

— Сохи, мне нужно поговорить. Наедине.

Они вышли в небольшой дворик за школой, где курили. Минджи закурила, ее руки дрожали.
— Ты... ты близка с майором.
Сохи вздрогнула, почувствовав, как кровь отливает от лица. — Что? Нет, конечно...
— Не ври, — резко оборвала ее Минджи. — Я вижу, как вы смотрите друг на друга. Вернее, как не смотрите. В воздухе между вами искрит, как перед грозой. И после того инцидента с едой... я знаю, что что-то было. Неважно что. Важно, что у тебя есть на него влияние.

— У меня нет никакого влияния, — попыталась отрицать Сохи, но звучало это слабо.
— Есть. Или, по крайней мере, есть шанс, что он тебя выслушает. Сохи, ситуация катастрофическая. Мы теряем пациентов не от ран, а от голода и антисанитарии. Нам нужны припасы. Нужен вертолет с медикаментами и едой. Нужно эвакуировать самых тяжелых. А он... он только ужесточает режим, как будто мы в осажденной крепости. И этот свидетель... он съедает наши последние ресурсы!

— Что ты предлагаешь? — тихо спросила Сохи.
— Поговори с ним. Убеди его связаться со штабом, потребовать срочной помощи. Или... или разрешить нам самим организовать вылазку за припасами в заброшенные склады на окраине. У нас есть карты. Мы знаем, где могут быть запасы. Но без его разрешения и охраны мы не сдвинемся с места.

— Он никогда не согласится отпустить медиков в город, — покачала головой Сохи.
— Тогда пусть отправит своих «Волков»! Но он этого не делает! Он сосредоточен только на охране этого Кима! Люди умирают, Сохи! — голос Минджи дрогнул. — Ты врач. Твоя клятва — помогать. Помоги теперь. Используй то... что между вами, чтобы спасти жизни.

Это было низко. И Минджи знала это. Но отчаяние оправдывало средства. Сохи смотрела на ее исстрадавшееся лицо и понимала, что та права. Она кивнула.
— Хорошо. Я попробую. Но не гарантирую ничего.

Найти Чонгука в одиночку было непросто. Он был везде и нигде. Но она знала одно место, где он иногда бывал ночью, чтобы перевести дух, — крыша школы, у сломанной антенны. Там был пост наблюдения, но в час ночи его обычно занимал один солдат, и Чонгук часто поднимался туда проверить обстановку.

Она подождала до глубокой ночи. Надев самый теплый свитер под халат, она прокралась по темным лестницам на чердак, а оттуда — по приставной лестнице на плоскую часть крыши. Ночь была холодной, звездной и обманчиво тихой. На посту у дальнего края крыши сидел молодой солдат, кутаясь в плащ. Он кивнул ей, узнав, и не стал препятствовать — медики иногда поднимались подышать, это было не запрещено.

Чонгук стоял у противоположного парапета, опершись на него, и смотрел в темноту, где редкие вспышки указывали на далекие бои. Он был один. Сохи подошла, и он, не оборачиваясь, сказал:
— Я знал, что ты придешь.

Его голос был усталым, но не удивленным.
— Мы должны поговорить, — сказала она, останавливаясь рядом.
— О том, что было? Я сказал, это не повторится.
— Не об этом. О госпитале. О людях. Они умирают, Чонгук.

Он наконец повернул голову, и в свете звезд его лицо казалось высеченным из мрамора.
— Я знаю. Я вижу отчеты каждый день.
— Тогда почему ты ничего не делаешь? Нужны припасы! Нужна эвакуация! Твои люди могли бы...
— Мои люди делают то, что должны! — перебил он, и в его голосе прозвучала привычная резкость. — Охранять этот объект. И свидетеля. Это приоритет.
— Приоритет над жизнями десятков людей здесь?
— Да! — он повернулся к ней, и его глаза горели в темноте. — Потому что если этот свидетель погибнет или будет выкраден, погибнут сотни, может, тысячи в будущем! Он знает сеть поставок, имена, планы! Его информация может закончить эту бойню быстрее, чем все наши бинты и сухари!
— А если все мы здесь умрем от голода до того, как он заговорит? Что тогда? Твоя информация будет лежать рядом с нашими трупами!

Они стояли, тяжело дыша, смотря друг на друга враждебно. Ветер трепал их волосы и одежду.
— Ты пришла не просто поговорить, — понял он. — Тебя послали. Минджи? Или другие?
— Меня послала моя совесть! Я вижу, как дети плачут от голода. Я вижу, как раны гноятся без антибиотиков. Я не могу просто смотреть на это!
— И что ты предлагаешь? Отправить моих людей в самоубийственный рейд по неразведанным складам? Или требовать от штаба вертолет, который тут же собьют, потому что противник знает наши частоты и ждет? Ты думаешь, я не просил? Я каждый день прошу! Мне каждый день отказывают! Потому что есть приоритеты, которые ты, в своем белом халате, не в силах понять!

Она видела боль в его глазах. Боль от бессилия. Он был не каменным идолом. Он был человеком, зажатым между долгом и реальностью, и реальность его душила.
— Тогда что? Мы просто будем ждать, пока все умрут?
— Мы будем держаться, — прошептал он. — День за днем. Час за часом. Это все, что мы можем. И если ты думаешь, что наша... близость дает тебе право требовать от меня невозможного, то ты ошибаешься.

Это было ударом ниже пояса. Сохи отшатнулась, как от пощечины.
— Я никогда не использовала бы это, — сказала она, и голос ее дрогнул. — То, что было между нами... для меня это было не оружием. Это была... ошибка, да. Но настоящая.

Он смотрел на нее, и его маска дала трещину. В его глазах промелькнуло что-то теплое, мучительное.
— Для меня тоже, — тихо признал он. — И поэтому это опаснее всего. Потому что из-за этой ошибки я сейчас слушаю тебя, хотя должен был приказать тебе уйти. Ты заставляешь меня сомневаться. А сомнения здесь убивают.

Он подошел ближе. Теперь их разделяли сантиметры. Она чувствовала исходящее от него тепло, видела усталые морщинки у его глаз.
— Я не могу дать тебе то, о чем ты просишь, — сказал он, почти шепотом. — Но я могу дать тебе кое-что другое. Завтра утром будет небольшая колонна с припасами из соседнего сектора. Я направлю ее сюда, под своим прикрытием. Это не решит всех проблем, но даст нам несколько дней передышки. И... я разрешу тебе и еще двоим медикам осмотреть заброшенную аптеку в двух кварталах отсюда. Под усиленной охраной. На пятнадцать минут. Это все, что я могу рискнуть.

Это было больше, чем она надеялась. Гораздо больше.
— Почему? — спросила она. — Почему ты идешь на риск ради этого?

Он медленно, будто против своей воли, поднял руку и коснулся ее щеки. Его пальцы были холодными, но прикосновение обожгло.
— Потому что ты смотришь на меня не как на монстра. Потому что в твоих глазах я все еще вижу человека. И мне... мне нужно, чтобы кто-то еще видел во мне человека. Хотя бы один. Хотя бы ты.

Его слова повисли в холодном ночном воздухе. Это было самое откровенное признание, на которое он был способен. Он не сказал «люблю». Он сказал «мне нужно». И в этом аду это значило гораздо больше.

Он наклонился и поцеловал ее. На этот раз поцелуй был не яростным, а горьким, полным тоски и прощания. Он длился всего мгновение, но в него было вложено все, что они не могли сказать.
— Иди, — прошептал он, отрываясь. — И помни: завтрашняя вылазка — под моим командованием. Ты выполняешь приказы без вопросов. Малейшее нарушение — и мы возвращаемся. Твоя жизнь и жизнь моих людей — в приоритете над любыми медикаментами. Договорились?

— Договорились, — кивнула Сохи, чувствуя, как сердце колотится где-то в горле.

Он отвернулся, снова превращаясь в командира. — Тогда до завтра. В шесть утра, у главных ворот. Будь готова.

Она ушла, спускаясь с крыши, чувствуя смесь триумфа и леденящего страха. Она добилась своего. Но ценой чего? Ценой еще большей близости, которая связывала их теперь не только стыдной страстью, но и этой хрупкой, опасной нитью доверия и потребности.

На следующее утро в шесть, как и было приказано, она стояла у ворот с Минджи и еще одним хирургом, стариком доктором Кимом. Они были в бронежилетах и касках, с пустыми рюкзаками за плечами. Чонгук уже ждал их с пятью своими «Волками», среди которых были лейтенант Пак и, к ее удивлению, сержант Чанг. Чанг кивнул ей, и в его взгляде читалось понимание и даже что-то вроде поддержки.

Чонгук, в полной боевой выкладке, с автоматом на груди, был воплощением холодной эффективности. Он бегло оглядел их.
— Маршрут простой: по Медвежьему переулку до аптеки «Феникс». Внутри — не более пятнадцати минут. Берем только самое необходимое: антибиотики, обезболивающее, перевязочные. Никакого хлама. Я иду первым. Лейтенант Пак — замыкающий. Доктор Кан — рядом со мной. Выполняем команды мгновенно. Вопросы?

Вопросов не было. Все понимали риск. Ворота открылись, и они выскользнули в серый, холодный рассвет разрушенного города. Впереди ждала улица, усеянная обломками и призраками мирной жизни, а в двух кварталах — маленькая надежда в виде разграбленной, но, возможно, не до конца, аптеки. И человек, который вел их туда, был для Сохи теперь не просто майором. Он был ее личной войной, ее личным адом и ее единственной, жалкой надеждой на спасение. Не только тела, но и чего-то внутри, что еще не умерло под грузом крови и страха.