Глава 33: Кисть и кровь

Утро началось с привычного ритуала. Дженни, проснувшись раньше Чонгука, тихо спустилась на кухню. Она снова отослала повара, ссылаясь на свое желание приготовить завтрак самой. В этом был крошечный, почти иллюзорный акт контроля — единственное, что еще оставалось в ее власти.

Когда аромат свежесваренного кофе и подрумянивающихся тостов заполнил пространство, в кухню вошел он. Чонгук стоял в дверном проеме, опершись о косяк, и смотрел на нее. Его взгляд был теплым, полным того спокойного обожания, что так пугало ее своей нерушимой уверенностью.

— Моя маленькая хозяйка, — произнес он, и его голос, еще хриплый ото сна, прозвучал как ласка. Он подошел сзади, обвил ее руками и прижал к своей груди, уткнувшись лицом в ее волосы. — Ты пахнешь кофе и домом. Моим домом.

Она замерла на мгновение, ломтик хлеба в руке, позволяя ему держать себя. Его губы коснулись ее шеи — нежно, почти благоговейно.

— Я люблю, когда ты делаешь что-то своими руками, — прошептал он. — Для нас. Для нашего дома.

«Нашего дома». Тюрьмы. Эти слова были синонимами. Она молча положила хлеб в тостер.

После завтрака, пока она мыла посуду, он снова подошел к ней, вытер ее мокрые руки своим полотенцем и поднял ее подбородок.

— Оденься во что-нибудь особенное, — сказал он, его глаза сияли предвкушением. — Я хочу куда-нибудь тебя сводить. Показать тебя миру.

Она не спрашивала куда. Ее мнение не имело значения. Она надела элегантное платье темно-синего цвета, которое он когда-то выбрал для нее, и накинула пальто. Он смотрел на нее, застегивающую туфли, и его лицо озаряла та самая улыбка — улыбка собственника, любующегося своей бесценной вещью.

Он привез ее на частный просмотр в одну из самых престижных галерей Сеула. Зал был пуст для посторонних. Только они, несколько критиков и сам галерист, подобострастно сопровождавший их. На стенах висели полотна современных мастеров — взрывки цвета, абстрактные формы, концептуальные инсталляции, стоившие целые состояния.

Чонгук вел ее под руку, его шаг был уверенным. Он комментировал работы, демонстрируя удивительную для человека его происхождения осведомленность. Он говорил о композиции, о мазке, о символике. Но его взгляд постоянно возвращался к ней.

Они остановились перед огромным полотном, изображавшим увядающий пион. Лепестки, теряющие цвет, падали на темный фон, напоминая о бренности красоты.

— Прекрасно, не правда ли? — задумчиво сказал Чонгук. — Но... мимолетно. Искусственная попытка ухватить ускользающую жизнь.