7 глава
Мадалена.
Зал гудел старомодными песнями — скрипучие вальсы, дребезжащие струны арфы, фальшивые голоса гостей, пытающихся подпевать. Вечеринка продолжалась, но я стояла у буфета, сжимая бокал в руках, будто он мог защитить меня от ядовитых взглядов. После выходки сестры весь зал шептался, осуждал, перемалывал её имя, как жернова — зерно.
За соседним столом сидели три дамы — пышные, как слоёные пироги, с двойными подбородками, напоминающими жабьи мешки. Одна из них — наша двоюродная тётушка Альма. В её глазах читалась вековая усталость от всего мира и жгучее желание его исправить — по своим правилам.
Альма была из тех, кто раздаёт советы, даже если вы забаррикадировались в комнате и вывесили табличку «Уходите». Ненавидела всех женщин, обвиняя их в распутстве, хотя сама в молодости, по слухам, крутила романы так лихо, что дворцовые сплетники сбивались со счёта.
Я чувствовала на себе её взгляд — колючий, оценивающий. Мадлен никогда не могла с ней поладить, и сейчас тётушка, не стесняясь, поливала грязью моих сестёр:
— Почему у моей племянницы проблемы с дочерями?! Одна невоспитанная грубиянка, вторая — распутница! — её голос, резкий, как удар хлыста, разрезал гул зала.
Я стиснула бокал так, что побелели костяшки. Декольте Альмы, к слову, было ничуть не скромнее, чем у сестры, — но кому какое дело до логики, когда есть возможность поучить жизни?
Налила себе ещё розового пунша — в бокале плавали дольки апельсина, похожие на маленькие солнца. Я искала глазами Мадлен — её не было в зале уже около получаса.
— Дикарки! Никто из них не достоин своей фамилии! — продолжала Альма, и её спутницы закивали, как заводные куклы.
Гнев застилал глаза. Ноги сами понесли меня к их столу. Голубые глаза тётушки впились в меня высокомерным взглядом. При виде меня она замолкла на полуслове.
— Что вы замолчали? Продолжайте! Продолжайте говорить гадости про мою семью! — процедила я, сложив руки на груди.
— Что ты себе позволяешь, невоспитанная… — начала она, но я перебила:
— Невоспитанная? Я? Знаешь, тётушка, моя главная проблема в том, что я слишком долго была воспитанной и послушной. Но с меня хватит. Я не позволю никому говорить плохо о моей семье! Вы не знаете ни моих сестёр, ни меня!
Я уже собиралась развернуться и уйти, но что‑то во мне щёлкнуло — то ли гордость, то ли отчаяние. Я обернулась:
— И кстати, тётушка… Не тебе говорить, у кого откровенное декольте.
Её ледяные глаза сверкнули яростью.