«Что ты натворил Бовер?»
Верить в того, кто обжёг тебя своим предательством — это самый тихий и самый трудный подвиг души. Это не значит снова подставить щёку под удар. Это значит — хранить в себе тихий свет, который когда-то увидел в его глазах. Предать может человек. Но та искра человечности, в которую ты поверил, — она не его собственность. Она принадлежит миру, она живёт где-то между звёздами и совестью, и её нельзя отменить одним подлым поступком. Ты верил не в иллюзию, а в возможность. И даже когда конкретная возможность рухнула, сама вера — в способность души к чести, к правде, к великодушию — остаётся непоколебимой. Как маяк, который продолжает светить, даже если корабль, которому он светил, пошёл ко дну. Эта вера — не о нём. Она — о тебе. О твоём выборе видеть в человеке не только то, что он сделал, но и то, что в нём есть, пусть и глубоко запрятанное. И в этом выборе — твоя свобода и твоя победа.
Воздух у бара сгустился, как смола, тяжёлый и липкий. Паб, будто живое существо, окончательно выплюнул последних посетителей и затаился, не желая попасть под раздачу. Напряжение висело осязаемой пеленой, от которой сводило челюсти. Данэм нервно переминался с ноги на ногу, чувствуя, как по спине бегут мурашки. Девушка рядом с ним, Стеша, будто пыталась стать невидимкой, съёжившись от неловкости, которая жгла её изнутри после недавнего конфуза.
— «Блять!» — слово вырвалось у Пита не криком, а низким, усталым рычанием, полным бессильной ярости. Он провёл ладонью по своим коротко стриженным волосам, словно пытаясь стереть весь этот долгий, паршивый день. Абсурдность ситуации давила на виски, отказываясь укладываться в голове. — «Из-за этого Бовера наша группировка может распасться»— отчеканил он, выплёвывая имя своего, скорее уже бывшего, друга, с таким презрением, будто тот был ядовит.
В этот момент Данэм почувствовал лёгкое, успокаивающее прикосновение к спине — это была Стеша. Её пальцы, тонкие и тёплые, легли между его лопаток, безмолвный жест поддержки и попытка загладить вину. Его тело на миг дрогнуло и расслабилось, а на губах на мгновение вспыхнула искренняя, благодарная улыбка. Но она погасла, едва успев родиться, когда его взгляд встретился с холодными, стальными глазами старшего брата. — «Слушай, ты мне нужен,» — голос Пита стал твёрдым, почти бескомпромиссным. — «Останься с нами. После матча — уйдешь.»