17 часть
Проснулся я оттого, что затекла шея.
Это было первое, что пробилось сквозь тягучую пелену сна – тупая, ноющая боль где-то у основания черепа, прямо там, где иглы на затылке переходят в обычную кожу. Будто я всю ночь проспал на камнях, подложив голову под неудобным углом, и теперь каждая иголочка отзывалась противным ноющим эхом.
Я попытался пошевелиться и понял, что лежу на спине, раскинув руки в стороны, как морская звезда, которую прилив выбросил на берег. Иглы на затылке неприятно вжались в подушку – обычно я сплю на боку, и они ложатся свободно, а тут... Странно. Я никогда так не спал. Всю жизнь – сколько себя помню – я сплю на боку, скрючившись калачиком, поджав ноги к животу, иглы топорщатся в разные стороны, и мама в детстве говорила: «Спит как ёжик, в клубочек свернется». А тут – развалился, будто вырубился на лету, даже не успев принять привычную позу.
Я повел плечом, проверяя – нет, плечо в порядке. А вот шея... шея ныла тупой, противной болью, отдавало куда-то в затылок и чуть ниже, между лопаток, где иглы становятся мельче и мягче. Видимо, подушка съехала за ночь, и я провалился головой вниз, свернув позвоночник в неестественную дугу. Нога – та самая, которую я так неудачно вывихнул, прыгая со второго этажа от того урода – отозвалась глухим пульсирующим стуком, стоило мне чуть напрячь мышцы, проверяя, жива ли вообще. Жива. Синий мех на щиколотке все еще скрывал под собой фиолетовый синяк, который даже сквозь шерсть проступал темным пятном. Но напоминала о себе нога настойчиво, как сосед с дрелью в воскресное утро.
В голове... в голове была вата.
Самая настоящая, плотная, серая вата, которой в детстве затыкали уши в морозы. Мысли вязли в ней, тонули, не успевая оформиться во что-то внятное. Я просто лежал и смотрел в потолок, пытаясь вспомнить, какой сегодня день и зачем вообще нужно вставать.
Потолок был белым. Обычным, знакомым до каждой трещинки. Вон там, в углу, над окном – та самая трещина, которая появилась еще когда я в седьмом классе учился. Я тогда дверью хлопнул со всей дури, после ссоры с Тейлзом из-за какой-то дурацкой игрушки, и с потолка посыпалась штукатурка. Мама прибежала, всплеснула руками, а папа посмотрел, почесал затылок – зеленоватые иглы на его загривке тогда еще были яркими, без седины – и сказал: «Да ладно, не растет же». И правда не росла. Так и висела все эти годы – тоненькая, извилистая линия, напоминание о том, что некоторые вещи могут оставаться неизменными вечно, сколько бы времени ни прошло.