20 часть
Дверь открылась.
Шэдоу вышел из машины медленно, без спешки – плавно, будто у него была целая вечность в запасе. Высокий, темный, в простой черной толстовке вместо обычного пиджака, он словно вырастал из ночи, становясь ее неотъемлемой частью. Свет фонаря упал на его морду, выхватив из темноты острые скулы, прямой нос, эти проклятые рубиновые глаза, которые смотрели спокойно. Слишком спокойно для того, кого только что вытащили из машины агрессивным стуком. Черные иглы на его голове были аккуратно уложены – ни одна не торчала, ни одна не выдавала волнения. Идеальный. Непробиваемый.
Соник стоял напротив, сжимая кулаки так, что когти впивались в ладони до боли. Разница в росте была унизительной – приходилось задирать голову, смотреть снизу вверх, и это бесило еще больше, чем само присутствие этого типа. Синяя шерсть на загривке встала дыбом, иглы топорщились в разные стороны, выдавая состояние с головой. Он чувствовал, как под шерстью выступает пот, как дрожат ноздри от учащенного дыхания.
– Ты следишь за мной? – голос сорвался на хрип.
Шэдоу молчал. Просто смотрел.
– Я спрашиваю – ты следишь за мной?!
Тишина.
Где-то на периферии сознания Соник заметил, что вокруг начали собираться люди. Кто-то вышел из клуба покурить и замер с сигаретой в лапе, забыв ее зажечь. Две девушки-кошки в блестящих топиках остановились в паре метров, перешептываясь и пялясь на них ушастыми головами. Какой-то волк в кожаной куртке достал телефон, направил камеру в их сторону, сверкнув клыками в хищной усмешке. Из припаркованной неподалеку машины высунулась лобастая голова бульдога, привлеченная шумом.
Но Сонику было плевать. Пусть смотрят. Пусть видят. Пусть снимают.
– Ты охренел?! – заорал он, забыв, что вокруг люди. Иглы на его затылке встали торчком, голос срывался на визг. – Я тебе кто? Ребенок? Самка? Подопечный? Какого хера ты вообще лезешь в мою жизнь?
Шэдоу молчал. Стоял и смотрел этим своим невозможным взглядом – спокойным, немигающим, будто перед ним не разъяренный еж, а капризный детеныш, который скоро успокоится сам. Ни один мускул не дрогнул на его морде. Ни одна игла не шелохнулась.
Это было невыносимо.
Соник шагнул вперед, сокращая расстояние. Схватил его за воротник толстовки обеими лапами – здоровой правой и перевязанной левой, забыв о боли, о бинтах, о том, что вообще-то нельзя так напрягать незажившую рану. Когти впились в ткань, пальцы сжались до хруста в суставах. Он чувствовал под пальцами чужое тепло, чужую плоть, скрытую под тканью, и это почему-то бесило еще сильнее.