Глава 2. Феликс

Мы в Твинвуде, штат Вашингтон.

О нём говорят по-разному.

Свиду - обычный городок: ровные дороги, подстриженные лужайки и ничем не выделяющиеся дома. Но под этой спокойной поверхностью есть другая версия Твинвуда - более старая, плотная, как слой воды над затонувшими конструкциями.

Здесь крупнейшая психиатрическая клиника штата. Лучший в стране Институт искусств. Когда-то - центр исследований в области нейробиологии и космографии. В Твинвуде родился и умер поэт Адам Карлос Уильямс, и его тексты до сих пор приезжают "читать на месте", будто город может объяснить их лучше.

Но сейчас здесь тихо. Я не нашёл ни одной свежей статьи, ни одного заметного упоминания. Город будто перестал нуждаться в известности.

Твинвуд не выглядит опасным. Но опасные места редко выглядят опасными. Они выглядят слишком нормальными, вводя в заблуждение.

Я смотрю на улицы, на окна, на людей. На то, как быстро закрываются двери. Мы едем медленно, разрезая город пополам. Вот и центральная площадь - продавцы и уборщики глядят на нас с любопытством и осторожностью, будто мы привезли с собой беду. Либо беда уже здесь, и они боятся, что вскоре она станет замеченной. Да, город напряжен. Словно человек, который долго жил рядом с насилием и научился делать вид, что это нормально.

Мы проезжаем центр и уходим к окраине. Дорога сужается, асфальт сменяется гравием. По обе стороны сосны, плотные, старые, необыкновенно массивные. Они ведут к океану.

Дом стоит на пригорке, у самого побережья. Светло-голубой, с белым забором. Редкие деревья вокруг, кусты, которые никто не формировал, но они всё равно выглядит ухоженно, словно сама природа позаботилась о них. Здесь хорошая видимость: подъезд, берег, дорога. И главное - ближайший дом вдоль побережья в километре от нас. Подходящий вариант для нашего интровертного семейства.

У ворот стоит полицейская машина. Мэрилин - у капота. Папка прижата к груди так, словно она может защитить её от всего, что в ней лежит. Когда она нас замечает, машет рукой, и её лицо изображает улыбку. Но даже издалека я вижу суровость в её взгляде и некоторую измученность. Улыбаться ей, явно, не хочется, но быть сильной она привыкла.

Мы выходим из автомобиля и она тут же оказывается рядом. Мы обнимаемся легко, формально, но всё равно с нежностью, потому что тепло между старыми друзьями иногда возникает даже тогда, когда говорить больше не о чем, кроме как о смерти. К тому же, у нас достаточно прошлого, чтобы не тратить время на лишние разговоры.