Глава 14. Август

В моих руках маска из папье-маше. Пожалуй, это мой любимый материал: в нём есть что-то одновременно детское и зловещее. Бумага, размоченная в воде, слой за слоем превращается в чужое лицо, а потом высыхает и становится твёрдой — будто у неё всегда была собственная кожа.

Тим Боуи вручает её мне последней.

Красный дьявол.

Гладкая поверхность, чуть шероховатая по краям. Два длинных рога, вытянутых вверх и соединённых на самом конце — словно две линии, которые долго тянулись друг к другу сквозь пустоту и всё-таки встретились. Я провожу пальцем по изгибу одного из рогов, и кажется, будто под пальцами шевелится не бумага, а чужая, высохшая плоть.

Рядом уже стоит Сэм — мой сокурсник с гончарного отделения. А ещё его выбор, как и мой, пал на театр. Сейчас Сэма почти невозможно узнать. На голове его мягкий чёрный балахон, вытянутый в длинный клюв. На месте глаз — круглые стеклянные отверстия, за которыми блестит тьма.

Ворон.

Он смотрит на меня молча, и мне кажется, что его взгляд действительно стал птичьим: внимательным, неподвижным, чуть насмешливым, как у существа, которое привыкло наблюдать за чужими бедами с высоты.

Тим поднимается на сцену.

— Я хочу, чтобы они направляли вас... — объявляет он, широко раскидывая руки, будто собирается обнять весь зал. — Так слушайте же! Я заклинаю: пусть эти маски пробудят в вас скрытую доселе силу и сделают её видимой и необратимой.

Он проходит между рядами.

— Отдайтесь ей. Перестаньте быть собой! Мы в театре. В этом зале больше не останется людей, когда вы наденете маски.

Он щёлкает пальцами.

— Ну же. Камон!

И жестом велит нам перевоплощаться.

Сам Тим надевает свою маску — бледное, почти лишённое выражения лицо из папье-маше. Оно кажется странно спокойным, как лицо человека, который видел слишком многое и однажды просто перестал удивляться ужасу.

Когда он говорит, голос звучит приглушённо.

— Кто хочет попробовать?

Сэм подскакивает первым.

Следом Симона.

Ворон и кошка с орлиным клювом.

Я устраиваюсь поудобнее в кресле. Мне действительно интересно, что из этого выйдет.

Свет гаснет. Тим оставляет лишь несколько софитов — тусклый, почти мрачный свет, который не освещает сцену, а скорее вырезает из темноты отдельные кусочки пространства, как ножом. Из колонок доносится ветер и карканье птиц, будто где-то за стенами театра распахнулась сырая, бесконечная ночь.

Сцена будто слегка покачивается — или мне только кажется. И вдруг вся эта постановка начинает выглядеть слишком настоящей, словно мы случайно оказались внутри древнего ритуала.