Глава 15. Кассандра
После сцены с масками я чувствую себя разбитой вазой. Моё тело — осколки — по-прежнему здесь, но внутри пусто. Я помню тот диалог на сцене. Помню, точнее, чувствую, как смотрела на Августа и одновременно сквозь него. В какой-то момент мне показалось, что я — ракушка, через которую говорит кто-то другой. Я слышала слова, видела, что делает моё тело, но не могла вмешаться.
Передо мной стоял Август, но когда маска завладела моим разумом, всё стало зеркалом. Август разговаривал с Августом, Тьма беседовала с Тьмой. Теперь, вспоминая это, я думаю, что в тех словах была какая-то странная, тяжёлая правда. Это отгадка, ключ, тонкий смысл, об который можно пораниться.
Глория рассказывала о Гравингтоне разные истории и легенды. Она говорила, что искусство здесь раскрывает скрытые возможности человека — и даже те, что были внедрены в него «мастером». Помню, одна из её страшилок называлась «Маска». В ней говорилось, что предметы из папье-маше, картона и металла иногда дают своим владельцам силу, но взамен забирают что-то иное: иногда разум, а иногда жизнь.
Меня больше не интересует то, что происходит на сцене. Кажется, никто больше не одержим своей маской. Все просто играют роли. Только не я.
Я поднимаюсь со своего места и иду в ту часть зала, где стоит кофемашина. Кофемолка почти бесшумно отмеряет двадцать граммов кофе в холдер. Я включаю группу — всё работает безупречно. Вставляю холдер и сразу нажимаю кнопку пролива. Подставляю толстостенную бордовую чашку, предварительно промытую и прогретую. Ровно на третьей секунде две рыжие струйки начинают стекать вниз — ровно, медленно, с густым тягучим блеском.
— Из тебя получился бы хороший бариста.
Я оборачиваюсь, продолжая двадцатисекундный пролив. Рядом стоит Август. Он выглядит озадаченным, слегка улыбается. Руки спрятаны в карманах светло-коричневых джинсов, будто он собирается задать вопрос, но ещё не решил, какой.
— Могу сделать и тебе, — говорю я.
Он кивает.
Впервые я готовлю для кого-то, кто не является членом семьи Авелун. Я выбираю чашку для него: тонкую, белую, с маленьким глиняным кувшином на боку. Замечаю, как уголки его глаз приподнимаются — появляются тонкие морщинки — похоже, что он доволен. Я всё ещё думаю, что он гончар.
— Это моя чашка, — говорит он слегка удивлённо. — Как ты узнала?
— Глина на твоих руках, — отвечаю я.