3. Искусство жизни. Хандер Эванс

  Помещение бывшего мясокомбината пропахло гнилью. Здесь, в самом сердце этого смрадного лабиринта, я устроил свою личную студию. С потолка свисали тяжелые цепи с крючьями — наследие прошлой жизни здания, которое я превратил в нечто гораздо более мрачное. Я превратил это место в искусство, дал ему вторую жизнь. Единственный источник света — переносная лампа на штативе — заливал белым, безжалостным светом бетонный пол, на котором уже расплывалась темная лужа.
  Тело мужчины, которого мои люди притащили со склада, лежало на спине. Обычный охранник, каких тысячи. Наемник. Но сегодня он стал материалом. Я скинул куртку, оставшись в одной черной футболке, обтягивающей тело. Я обошел тело по кругу, словно скульптор, оценивающий глыбу мрамора. В душе не было ни капли сожаления, только голод художника, которому срочно надо сотворить нечто.
— Ну здравствуй, — прошептал я, обращаясь к мертвецу, который, конечно, не мог меня слышать. — Сейчас мы сделаем из тебя нечто прекрасное.
  Я открыл старый металлический ящик в углу, доверху наполненный инструментами. Хирургические скальпели, ножовки по металлу, кусачки, иглы, толстые нити, банки с формалином, где плавали какие-то бесформенные куски плоти. Настоящий арсенал мясника. Я выбрал длинный, тонкий нож с идеально заточенным лезвием. Провел пальцем по стали, проверяя остроту.
— Идеально, — пробормотал я и вернулся к телу.
  Начал я с лица. Всегда с лица. Потому что именно в лице, как я считал, скрывалась душа человека, которую нужно освободить. Я присел на корточки, склонив голову набок, изучая черты. Обычное лицо. Глупое. Испуганное даже в смерти. Но такое лицо не подходило для искусства. Я хотел красоты.
  Первый разрез — от виска до подбородка, глубокий, уверенный. Кожа разошлась, обнажая желтоватый жир и мышечные волокна. Крови почти не было — сердце уже не качало. Я работал сосредоточенно, с какой-то пугающей нежностью. Я отделял кожу от мышц, снимал ее тонкими лоскутами, как шкуру с фрукта. В нос ударил тошнотворный запах обнаженной плоти.
— Скучная оболочка, — прокомментировал я, откладывая в сторону кусок кожи с остатками щетины. — Под ней должно быть что-то интереснее. Сейчас мы это проверим.
  Я углубил разрез на скуле, обнажая кость. Пальцы, измазанные в жиру и крови, скользнули по гладкой поверхности. Задумчиво провел кончиком ножа по скуловой дуге, словно намечая линию будущего шедевра. Затем я взял небольшую ножовку и начал пилить. Противный, скрежещущий звук металла по кости разнесся по пустому цеху, отражаясь эхом от стен. Костная пыль, белая и мелкая, смешивалась с кровью на руках, превращаясь в розоватую кашицу. Мое дыхание участилось, но не от усталости — от удовлетворения. Надо же на ком-то вымещать свою злость? В процессе я всегда чувствую, как злоба отступает и становится странно легко.
— Вот так, — выдохнул я, когда скуловая кость отделилась и с чавкающим звуком упала мне в ладонь. Я поднес ее к свету, рассматривая, как ювелир рассматривает драгоценный камень. — Идеальная форма. Жаль, что при жизни она была спрятана под этой безвкусной оберткой.
  Отложил кость в сторону, на чистую тряпку, и вернулся к телу. Теперь я работал быстрее, увереннее. Снял скальп, обнажив череп, который засиял белизной в резком свете. Вскрыл грудную клетку, раздвинув ребра мощным расширителем, и запустил руки внутрь, вынимая органы — влажные, скользкие, еще теплые. Сердце я положил отдельно, на кусок целлофана. Легкие — рядом. Печень — в банку с формалином, пусть плавает.
— Сердце — это любовь, — философски заметил я, глядя на темный кусок мышцы в своей окровавленной ладони. — Но ты никого не любил, да? Просто работал за деньги. Скучно. Бессмысленно. Я дам тебе смысл.
  Следующие два часа превратились в кровавый кошмар, который даже самым опытным патологоанатомам приснился бы в страшных снах. Я расчленял тело с точностью хирурга, но с душой безумного творца. Кости я выкладывал на полу в геометрический узор — круг из ребер, внутри которого лежали позвонки, выстроенные по росту. Кожу натянул на специально принесенную деревянную раму, закрепив гвоздями. Я разложил внутренности вокруг костяного круга причудливыми завитками, напоминающими каллиграфию. Кишки блестели в свете лампы, влажные и скользкие, издавая тошнотворный запах, от которого у нормального человека вывернуло бы желудок. Но меня нельзя отнести к нормальному человеку.
— Красота... — прошептал я, отступая на шаг, чтобы полюбоваться своей работой. На бетонном полу, в круге резкого белого света, теперь красовалась инсталляция из человеческих останков. Белые кости, красные внутренности, натянутая кожа, на которой я позже планировал написать что-то краской. Что-то про любовь. Про ненависть. Про нее. — Настоящее искусство не терпит суеты. Настоящее искусство требует жертв.
  Вытер пот со лба тыльной стороной ладони, размазывая по лицу кровавую полосу. В этот момент я был абсолютно счастлив. В этот момент я был самим собой. Искусство, смерть и свобода — вот три пункта, на которых держался мой мир. Я уже представлял, как закончу композицию, добавлю цвета...
  Внезапно резкая, пронзительная трель разорвала тишину цеха. Я вздрогнул, выпадая из творческого транса. Мобильный. Я вытащил телефон из кармана джинсов, запачканных кровью, и глянул на экран. Экран был в красных разводах, но имя высветилось четко: «Сара».
Гримаса раздражения исказила мое лицо. Сара. Конечно. Именно сейчас. Когда я был в моменте, когда муза танцевала в моей голове. Но Сара как всегда. Эта Сара думает, что мы встречаемся, хотя мне просто удобно её трахать.
— Какого хрена? — рявкнул я в трубку, даже не поздоровавшись. Мой голос звучал хрипло, сорванно, словно я только что пробежал марафон. Или убил человека. Что, в общем-то, было правдой.
— Хандер! — в трубке раздался всхлип, женский, капризный, полный истерики. — Хандер, ты где?! Я звоню тебе уже сто раз! Случилось ужасное! Ты должен приехать! Немедленно!
  На заднем плане я услышал скулеж — мой Пит. Собака явно была не в восторге от Сариного визита. Я закатил глаза к затылку. Голова все еще была занята композицией из костей и внутренностей, а тут это.
— Что случилось, Сара? Говори быстро, у меня нет времени. — Я посмотрел на свою работу. Кровь на полу начала подсыхать, темнеть, терять цвет. Надо было торопиться, если я хотел добиться нужного оттенка.
— Я сломала ноготь! — заорала Сара в трубку с такой трагедией в голосе, словно у нее отняли руку. — Представляешь?! Весь! Под корень! В мясо! Там кровь, Хандер, кровь! Я истекаю кровью, а тебя нет! Ты должен приехать и утешить меня! Немедленно! И эта твоя дурацкая собака на меня рычит! Она меня ненавидит! Сделай что-нибудь!
  Я замер, глядя на свои руки, залитые чужой кровью по локоть. Истекает кровью? Хмыкнул, и этот звук не был похож на смех. Скорее на нервный, истеричный выдох. Рядом со мной на полу лежал человек, превращенный в набор биологических деталей, а какая-то богатая сучка рыдала в трубку из-за сломанного ногтя.
— Я сейчас приеду, — бросил я и сбросил вызов, даже не дослушав ее новых всхлипов.
  Еще раз окинул взглядом свое творение. Не закончено. Обидно бросать на полпути. Но Сара... она хотя бы трахалась божественно. И была красивой, как кукла. А куклы, как известно, должны быть целыми, иначе в них пропадает весь смысл. Я вздохнул и начал собираться. Быстро ополоснул руки из бутылки с водой, стряхнул капли на пол, смешивая их с лужами крови. Снял футболку, вытер лицо и выбросил ее в угол — к остальному хламу. Из рюкзака достал чистую, натянул. Волосы все еще были влажными и пахли потом и смертью, но на это плевать. Джинсы... джинсы пришлось оставить. Слишком много крови. Я переоделся в спортивные штаны, которые тоже нашлись в рюкзаке.
  Перед уходом я подошел к своей работе, наклонился и аккуратно, почти нежно, поправил одну из костей в круге.
— Я вернусь, красавец, — прошептал я, обращаясь к безмолвному месиву. — Дорисую. Обещаю.
  Щелчок — лампа погасла, и цех погрузился в кромешную тьму, где только запах смерти напоминал о том, что здесь произошло.