5. Пулька. Хандер Эванс.
Ветер на пятидесятом этаже был сильным и холодным, почти ледяным. Что уж говорить. Он выдувал из головы всё лишнее, оставляя только чистую, хрустальную ясность. Я сидел на корточках за массивным корпусом вентиляционной шахты, прижимаясь спиной к ржавому металлу, и смотрел. Смотрел на неё.
Я пробрался сюда ещё час назад, отключив охрану на чёрной лестнице быстрым ударом по голове. Те двое даже не поняли, что случилось, — просто осели на пол, и теперь им снились цветные сны. Я не убивал их. Сегодня у меня были другие планы. Другая охота.
Я знал, что она будет здесь. Информация от Шмыга сработала безупречно: у Алана Зенга наметилась важная встреча с неким Ковальским, владельцем сети заправок и по совместительству посредником в сделках с оружием. Старый лис хотел провернуть дело в пользу Зенгов, а не Эвансов, и послал на переговоры свою младшую дочь. Символ доверия. И проверка. Лекса должна была очаровать Ковальского, войти к нему в доверие, выудить информацию, но — строгий приказ отца — не давать. Только соблазнить, заинтриговать, оставить голодным. Классическая женская игра, в которой Лекса, как знал я, была мастерицей. Каждый раз она оставляет меня с невероятным возбуждением, которое некуда девать.
Мысль о том, что она будет строить глазки какому-то гандону, а не мне, полоснула по нервам, как лезвием. Я представил, как она улыбается другому мужчине, как кокетливо наклоняет голову, как касается его руки... и внутри вспыхнула тьма, что похуже ревности. Я просто не позволю прикасаться к своему. А Лекса... она уже была моей. Даже если сама об этом не знала.
Я выглянул из-за шахты. Они стояли у самого края крыши, у высокого стеклянного ограждения, за которым расстилался город — серый, бесконечный, залитый тусклым светом вечерней суеты. Лекса была в чёрном облегающем платье чуть выше колена, с глубоким вырезом на спине, открывающим гладкую кожу. Волосы рассыпались по плечам тёмным шёлком, и ветер играл с ними, бросая пряди на лицо. Она смеялась — я видел, как дёрнулись её плечи, как блеснули в улыбке её очаровательные клыки. Смеялась для него. Для этого жирного ублюдка в дорогом костюме, который стоял напротив, прожигая её похотливым взглядом. Я смотрел на это и не мог оставить пирсинг на брови в покое — трогал и трогал его. Я нервничал, что уж там.
Ковальский был стар, лет пятидесяти, с брюшком, заплывшими глазками и влажными губами, которые он то и дело облизывал, глядя на Лексу. Он подходил слишком близко. Вторгался в её личное пространство. Хуйло старое.
— ...понимаете, Лександра, — голос Ковальского доносился обрывками, ветер уносил слова, но некоторые долетали до меня. — Ваш батюшка — человек серьёзный, я уважаю таких. И если вы здесь — значит, и вы человек серьёзный. Я ценю в женщинах не только красоту, но и ум. А вы, судя по всему, обладаете и тем, и другим...
Он протянул руку и коснулся пряди её волос, накручивая на палец. Лекса не отстранилась — она играла роль, позволяла, улыбалась. Но я видел, как на секунду в её глазах мелькнула тень отвращения. Видел, как дрогнули пальцы, сжимающие бокал с шампанским. Позволила бы она мне дотронуться до её шёлковых волос?...
Но сейчас я видел, что до неё дотрагиваюсь не я, и видел, что ей некомфортно. Этого было достаточно. Более чем.
Я медленно, почти беззвучно, достал пистолет. Не тот, что дал Гаон, а свой любимый — «Глок 19» с глушителем, который я лично вылизывал до блеска каждую неделю. Прицелился. Голова Ковальского чётко виднелась в оптическом прицеле — лысеющий затылок, маслянисто блестящий в свете пасмурного неба. Один выстрел. Всего один.
— Красивая игра, малышка, — прошептал я одними губами. — Но я не люблю, когда к моему прикасаются без спроса. А ты — моя. Значит, и к тебе — нельзя.
Выстрел прозвучал сухо, почти невесомо — хлопок, заглушённый ветром и шумом города. Пуля вошла Ковальскому точно в висок, чуть выше уха. Тело дёрнулось, бокал с шампанским выпал из внезапно ослабевших пальцев и разбился о бетон крыши сотней хрустальных осколков. Мужчина рухнул на колени, потом завалился на бок, и его кровь — тёмная, густая — начала растекаться по серому покрытию, смешиваясь с шампанским в приторно-розовую лужу.
Лекса замерла. На одно бесконечное мгновение время остановилось. Она смотрела на тело у своих ног, на расползающуюся кровь, на остекленевшие глаза, в которых застыло удивление. Её лицо побелело, глаза расширились, и в них, в этих зелёных глазах, которые я видел в своих снах, мелькнуло что-то похожее на шок. Но только на мгновение. Потом включился инстинкт выживания.
Она резко присела, прячась за низкое ограждение, и лихорадочно завертела головой, пытаясь определить, откуда стреляли. Рука скользнула под платье, туда, где на бедре висела кобура. Умная девочка. Всегда при оружии.
Я не спешил выходить — наслаждался моментом. Наслаждался тем, как она мечется, как ищет кого-то, не зная, кто стрелял. В её глазах плескался страх — не за себя, тогда за кого? За неизвестность? Мне всё равно. Главное — она была здесь. Живая. Моя.
Я убрал пистолет за пояс, поднялся во весь рост и шагнул из-за шахты. Ветер ударил в лицо, взъерошил тёмные волосы, но это даже приятно. Охлаждает жар в груди.
— Не ищи, пулька. Я здесь.
Голос разнёсся над крышей, перекрывая шум ветра. Лекса резко обернулась, вскидывая пистолет. Дуло смотрело мне прямо в грудь. Она стояла на полусогнутых, готовая к бою, и в её зелёных глазах горело бешенство.
— Ты... — выдохнула она, и в этом выдохе смешались ярость и неверие.
Ветер на крыше завыл особенно тоскливо, когда я шагнул вперёд, прямо под прицел её пистолета.
— Зачем, Хандер?! — выкрикнула она, и ветер рвал её слова, разбрасывая по пустой крыше. — Ты совсем с катушек слетел?! Это же Ковальский! У него связи, люди! Из-за твоей дурости начнётся такая заваруха, что мало не покажется! Отец меня убьёт!
Я улыбнулся. Медленно, лениво, той самой своей безумной улыбкой, от которой у нормальных людей мурашки бежали по коже. Поднял руки в примирительном жесте.
— Во-первых, пулька, опусти пушку. Не люблю, когда в меня тычут железками, даже такими симпатичными. — Я сделал шаг вперёд, и дуло упёрлось мне в грудь. На днях, кстати, придумал ей прозвище. Креативно, да? — А во-вторых... — ещё шаг, теперь пистолет почти касался футболки. — Этот жирный долбаёб посмел до тебя дотронуться. Провёл своей скользкой лапой по твоим волосам. Дышал на тебя своим перегаром.
Голос упал до шепота.
— Я не позволяю чужим прикасаться к своим вещам, Лекса.
— Я не твоя вещь! — заорала она, и в её голосе послышались истерические нотки. — Ты псих! Конченый псих! Я вызову людей, они спустят с тебя шкуру!
Она дёрнулась, пытаясь достать телефон свободной рукой, но я молниеносным движением перехватил её запястье. Мои пальцы сомкнулись на кости, не больно, но властно. Другая рука мягко, но настойчиво отвела пистолет в сторону. Мы стояли так близко, что я чувствовал запах её духов — самый лучший аромат. И запах страха. И возбуждения.
— Вызовешь, — согласился я, глядя ей прямо в глаза. — А я покажу твоим людям тело Ковальского и скажу, что это ты его застрелила. Сама. Потому что он полез к тебе, а ты, такая горячая штучка, не сдержалась. Кто им докажет обратное? Свидетелей нет. Я — тень. А твои отпечатки на пистолете... — я кивнул на оружие в её руке. — Ой, Лекса. Будет весело.
Её глаза расширились, в них мелькнул настоящий страх. Не за себя — за то, как это выглядит со стороны. За отца, который, возможно, и не поверит, но сомнение заронит. За репутацию. За всё.
— Ты... ты мразь, — выдохнула она, пытаясь вырвать руку, но я держал крепко.
— Я много кто, — кивнул я. — Но сейчас я — твой единственный шанс выбраться отсюда красиво. Смотри. — Я чуть повернул её голову в сторону тела. — Он мёртв. Мы — нет. Внизу, наверное, уже слышали хлопок, но в этом городе стреляют каждый день, никто не придёт. А вот твои люди скоро хватятся. И что ты им скажешь?
Лекса молчала, кусая губы. Её грудь тяжело вздымалась под тонкой тканью платья, глаза метали молнии, но она слушала. Это было главное.
— Пойдём со мной, — предложил я внезапно. Голос зазвучал нежно. — Прямо сейчас. Брось этого пидораса, забудь про отца, про дела, про всё. Просто пойдём. Я дам тебе вечер. Всего один вечер, Лекса. Без войны. Без ненависти. Только ты и я.
Мда. Это произошло резко — она рассмеялась мне в лицо. Резко, зло, с вызовом.
— Ты идиот? Думаешь, я пойду с тобой после того, как ты на моих глазах завалил человека? Да я тебя ненавижу! Ты убил моего партнёра по переговорам! Ты сорвал сделку отца! Я должна пристрелить тебя на месте!
— Но не пристрелишь, — спокойно констатировал я. — Иначе уже пристрелила бы. Ты любопытная, Лекса. Тебе интересно. Интересно, что будет дальше. Интересно, какой я на самом деле. Интересно, почему твои руки дрожат, когда я рядом.
Она дёрнулась, как от пощёчины. Попал. Я видел это по тому, как расширились её зрачки, как дрогнули ресницы.
— Заткнись! Ты ничего не знаешь!
— Я знаю, что ты пойдёшь со мной, — перебил я. — Потому что если ты сейчас уйдёшь, будешь всю жизнь жалеть. А я не хочу, чтобы ты жалела. Я хочу, чтобы ты была со мной.
Пауза повисла в воздухе. Ветер завывал между вентиляционных шахт, трепал её волосы, бросал тёмные пряди на бледное лицо. Лекса смотрела на меня, и в её зелёных глазах бушевала буря из за противоречивых эмоций. Ненависть. Страх. Любопытство.
— И куда ты предлагаешь пойти? — спросила она наконец. — В твою берлогу, где воняет кровью и разложением? Смотреть на твои «художества»?
Я рассмеялся — искренне, почти радостно.
— О, нет. Сегодня у нас светский вечер. Ты же при параде. — Я окинул взглядом её платье. — А я, между прочим, тоже умею быть джентльменом. Иногда. Пошли, пулька. Я покажу тебе, что даже у таких монстров, как я, бывают нормальные желания.
Я отпустил её руку и протянул ладонь — открытым жестом, без оружия, без угрозы. Просто приглашение. Лекса смотрела на эту ладонь, на длинные пальцы, и в её душе происходила битва. Я уверен. Но она уже давно выбрала, зачем ломаться?
— Чёрт бы тебя побрал, Хандер Эванс, — выдохнула она и, убрав пистолет в кобуру под платьем, вложила свою ладонь в мою. — Если ты хоть пальцем меня тронешь...
— Обещаю, трону не пальцем, — усмехнулся я, сжимая её пальцы. — Ладно-ладно, шучу. Идём.
Мы двинулись к чёрной лестнице, перешагивая через бессознательные тела охраны. Я шёл впереди, таща её за собой. Она ненавидела меня за то, что я заставил её хотеть этого. Заставил идти со мной. Это неправильно, но ноги несли её вперёд, в неизвестность, навстречу беде.
Я сел за руль, завёл двигатель, и мотор взревел, срываясь с места. Мне уже не терпелось остаться с ней, поговорить нормально. Хотя... что нам обсуждать?
Лекса вжалась в сиденье, глядя прямо перед собой, стараясь не смотреть на меня. Но краем глаза я всё равно замечал её быстрые взгляды в мою сторону. Я, не глядя на неё, достал телефон, набрал сообщение одним пальцем, бросил быстрый взгляд на экран и убрал аппарат в карман.
Сообщение ушло Арону: