Глава 2. Новое имя

Следующее, что почувствовал Питер, — это боль.

Не та, острая и режущая, когда нож входит между рёбер. А другая. Глубокая. Тянущая. Будто всё тело перемололи в мясорубке и собрали заново, но забыли несколько важных деталей.

Потом — свет.

Он пробивался сквозь веки, даже когда они были закрыты. Белый. Резкий. Больничный.

Питер заставил себя открыть глаза.

Потолок. Белый. Подвесной, с квадратными лампами. Пахнет антисептиком, дешёвым мылом и чем-то сладковато-химическим — возможно, капельницей. На левой руке — катетер, на правой — пульсоксиметр. Где-то за головой мерно пикает кардиомонитор.

Бип. Бип. Бип.

Значит, жив.

— Ты очнулся.

Женский голос. Усталый. С хрипотцой.

Медсестра. Лет сорока. Смотрит на него так, будто видела воскрешение каждый день.

— Ты был в коме, — говорит она, проверяя показатели. — Почти месяц. Твой друг приходил. Каждую неделю. Спрашивал, когда ты очнёшься.

— Месяц? — голос Питера — чужой, глухой, с хрипотцой. — Какой месяц?

— Декабрь. Пятнадцатое.

Декабрь. Он умер в декабре. В переулке. Нож. Красный костюм.

— Кто я? — спрашивает Питер.

Медсестра поднимает бровь.

— Ты это серьёзно?

— Я ничего не помню.

Она смотрит на него долго. Потом вздыхает и заглядывает в планшет.

— Алекс Мерсер. Двадцать шесть лет. Авария на мотоцикле, существенная потеря крови, итог - кома. Всё.

— А до этого?

— Не знаю. Но твой друг придёт. Спроси у него.

— Как его зовут?

— Уэйд. Уэйд Уилсон.

---

Питер провёл в больнице ещё четыре дня.

Он учился заново ходить — ноги подкашивались после месяца без движения. Учился есть твёрдую пищу — желудок отвергал почти всё. Учился смотреть в зеркало и не вздрагивать.

Чужое лицо. Чужие руки. Чужие шрамы.

Кто такой Алекс Мерсер? Был ли он хорошим человеком? Заслужил ли он эту вторую жизнь?

Питер не знал.

Каждую ночь он пытался вспомнить. И каждую ночь в голове был только белый шум. И одна картинка: красный костюм. Тёмно-красный, почти чёрный. И глаза. Белки. Обычные человеческие белки.

Он засыпал с этим образом. Просыпался с ним же.

На пятый день пришёл Уэйд.

Питер узнал его не сразу. Высокий. Широкий в плечах. Чёрные джинсы, косуха. Лицо закрыто балаклавой — видна только кожа вокруг глаз. Изрытая, шрамированная.

— Алекс! — Уэйд распахнул дверь палаты так, что ручка стукнулась о стену. — Живой, сукин ты сын!

Он подошёл к койке. Остановился. Секунду смотрел на Питера. Потом схватил его за плечи — крепко, почти больно — и притянул к себе.

Объятие.

Неловкое, мужское, с похлопыванием по спине. Но тёплое.